Бояджиев Григорий Нерсесович

1 марта 1909 - 14 мая 1974

Григорий Нерсесович Бояджиев
1909 — 1974

Московский завсегдатай
В тесных коридорах Театра имени Мейерхольда, где пахло столярным клеем и пылью кулис, его можно было застать в час дня — с неизменным блокнотом, в котором он, словно заправский сыщик, фиксировал каждое движение актера. Он не писал рецензий «к сроку», он жил внутри спектакля, как дирижер живет внутри оркестра. В ту пору, когда театральная критика была полем боя, он говорил негромко, но так, что его слушали даже самые буйные режиссеры «Современника». Мне запомнилось, как однажды, после премьеры «Гамлета» в постановке Охлопкова, он вышел на улицу и, глядя на морось, сказал: «Они играют не Шекспира, они играют свои нервы». И замолчал, словно поставил точку.

Из дома, где говорят по-армянски и по-русски
Гриша родился в семье, где смешались два мира. Его отец, Нерсес, говорил с едва заметным акцентом, но знал наизусть всего Пушкина. В их квартире на Арбате висели ковры из Карабаха и стоял рояль, на котором мать играла Шопена. Он вырос на перекрестке культур: с одной стороны — строгие законы советского авангарда, с другой — древняя армянская традиция, где слово поэта граничит с молитвой. Мальчиком он любил забираться на антресоли и оттуда, из полумрака, слушать споры взрослых о Станиславском и Вахтангове. Тогда он еще не знал, что эти голоса станут его судьбой.

От рецензента до профессора
В ГИТИСе его называли «совестью факультета». Он мог прийти на лекцию без единой бумажки и говорить два часа, цитируя на память не только русских классиков, но и французских просветителей. Его путь не был прямым: он начал как рядовой рецензент в «Советском искусстве», где его хлесткие статьи о «формалистах» вызывали споры до драки. Но он быстро понял, что рубка лозунгов — не его ремесло. В 1958 году, когда он защищал докторскую о Мольере, в зале сидел сам Марков, который после защиты сказал: «Гриша, вы сделали из француза нашего современника». И это было правдой.

«Театр — это не профессия, это диагноз»
Главным его делом стала книга о Мольере. Он писал ее пятнадцать лет, перерываясь только на лекции и заседания редколлегии. Я помню, как он сидел в читальном зале Ленинки, обложившись фолиантами на французском, и перечеркивал страницы красным карандашом. Для него Мольер был не просто драматургом, а зеркалом, в котором отражалась вся эпоха абсолютизма. Но Бояджиев умел видеть сквозь века: его лекции о комедии дель арте звучали так, будто он сам только что вернулся из Венеции семнадцатого века. Он учил, что театр — это вечность, спрессованная в два часа сценического действия.

Человек, который знал цену тишине
В жизни он был замкнут, почти аскетичен. Никто не видел его пьяным или кричащим. В курилке ГИТИСа он мог молча стоять в углу, слушая, как студенты спорят о Брехте. И только когда спор заходил в тупик, он тихо вставлял: «А вы не забыли, что зритель — это главный режиссер?». Он любил долгие прогулки по бульварам, одетый в неизменное серое пальто. В его кабинете на стене висела фотография Комиссаржевской — женщины, которая, по его словам, «выносила театр на своих плечах».

🕯 Книги, которые остались
Он ушел в мае 1974-го, за месяц до начала гастролей «Комеди Франсез» в Москве. Говорят, что он очень хотел на них попасть. После себя он оставил не просто труды — он оставил школу. Его ученики — Смелянский, Бартошевич, Холодов — стали тем, кем стали, потому что он научил их не бояться тишины в зале и не доверять громким словам. Его пятитомник «История западноевропейского театра» до сих пор стоит на полках у тех, кто знает: театр — это не развлечение, это дыхание эпохи.

В памяти остался его голос — чуть хриплый, с легкой армянской интонацией, который однажды сказал: «Не играйте характер — играйте судьбу».
Спасибо за то, что научил нас видеть в театре не декорации, а время, остановившееся на миг.