Бородин Леонид Григорьевич

1 июля 1925 - 4 февраля 2015

Леонид Григорьевич Бородин
1925 — 2015

Первая встреча с сиренью

В июле сорок первого он еще не знал, что жить ему оставалось недолго. Впрочем, как и всем нам. Я помню, как мы стояли на перроне в Омске — Леонид, вчерашний школьник, сжимал в руке справку об окончании девятого класса. Он был невысок, курнос, и у него была привычка хмуриться, когда он волновался. Поезд на фронт уходил через два часа, а его мать, маленькая сухонькая женщина в ситцевом платке, все совала ему в вещмешок банку с топленым маслом. «Сынок, ты хоть сирени нарви, — говорила она сквозь слезы. — Сирень — она к победе». Он отмахивался, но сейчас, вспоминая тот день, я понимаю: он всю войну искал ту самую сирень.

Запах гари и первой горечи

Детство Бородина выпало на голодные тридцатые. Мы жили в соседних бараках на окраине Омска, и я часто видел, как он, мальчишка лет десяти, таскал из Иртыша ведра с водой для огорода. Отец его, Григорий, работал на кожевенном заводе, руки вечно в черных разводах, и пахло от него резко, въедливо — дубильной корой и дегтем. Леонид рос молчуном. Он не бегал с нами воровать яблоки из совхозного сада, не курил махорку за сараями. Он любил сидеть на крыше сарая и смотреть на закат. «Там, за горизонтом, война будет», — сказал он мне однажды. Я рассмеялся. А через пять лет мы уже стояли на том перроне.

Четыре шага до «Героя»

Осенью сорок четвертого под Сандомиром я видел его в деле. Он командовал батареей 76-миллиметровых пушек. Выглядел он тогда старше своих девятнадцати: осунувшееся лицо, ранняя седина на висках, руки в мозолях. Немцы пошли в контратаку, и наши пехотинцы залегли. Бородин выкатил орудие на прямую наводку. Я помню, как он сам заряжал, сам наводил, сам командовал: «Огонь!» Дым от выстрелов смешивался с дождем, земля взлетала фонтанами. Он не прятался. Он стоял у орудия, как будто это было самое спокойное место на земле. Когда все закончилось, и мы пересчитали подбитые танки — их оказалось четыре, — я подошел к нему. Он сидел на лафете, вытирая лицо грязной портянкой. «Леонид, ты же мог погибнуть», — сказал я. Он посмотрел на меня усталыми глазами: «А кто, если не я?» За этот бой ему дали Золотую Звезду.

Тот самый пограничный камень

В марте шестьдесят девятого я снова встретил его, уже полковника, с петлицами артиллериста. Мы стояли на берегу Уссури, и он курил, глядя на китайский берег. «Вот, Леонид Григорьевич, снова война», — сказал я. Он усмехнулся в усы: «Не война, а конфликт». На острове Даманский он командовал артиллерийской группой. Китайцы били из минометов, и я видел, как Бородин, уже немолодой, грузный, пригибаясь, бежал к орудиям. «Беглый огонь!» — хрипел он в рацию. Там, на льду, остались наши ребята. Он не мог их не прикрыть. Потом, уже в госпитале — осколок задел ему руку, — он держал на коленях тот самый камень с Даманского, черный, в копоти. «Сирени нет, — сказал он мне. — А мать говорила: будет сирень».

Человек на деревянной ноге

После войны он так и не стал героем парадов. Он работал в военкомате, ездил по школам, рассказывал мальчишкам правду. Не ту, что в газетах, а свою: про грязь, про страх, про то, как кони тонули в болотах под Смоленском. Он хромал — старая рана давала о себе знать. В его кабинете на стене висела карта, вся исчерченная карандашом. Он любил повторять: «Артиллерист ошибку делает один раз, и цена ее — жизнь товарища». Он был суров, но я помню, как однажды к нему пришел мальчишка из детдома, весь конопатый, в заплатанной куртке. Бородин снял с кителя свою Золотую Звезду и дал подержать. «На, — сказал он. — Примеряй. Твоя еще впереди».

Тишина после залпа

Он ушел в феврале пятнадцатого, в тишине, без грохота орудий. В гробу он лежал в парадном мундире, и на подушке рядом с лицом лежала веточка сирени. Сухая, старая, но все еще пахнущая той самой победой.

Он стоял у орудия, когда все вокруг падали, и не дрогнул.
Спасибо за четыре танка под Сандомиром и за сирень, которую ты все-таки нашел.