Боим Соломон Самсонович

26 ноября 1899 - 6 апреля 1978

Соломон Самсонович Боим
1899 — 1978

Над Невой — низкое, свинцовое небо

Крепкий осенний ветер гнал рябь по воде, хлопал тяжелым брезентом на баржах и нес запах солярки пополам с солью. На борту военного тральщика стоял человек с этюдником. Он щурился, ловя ускользающее мгновение, когда серый металл корабля вдруг пронзал мглистый свет. Мокрая палуба под ногами, резкий звук чаек над головой — мир здесь не позировал, он жил. И Соломон Боим, зажав в зубах карандаш, ловил эту жизнь, не позволяя себе пропустить ни единого блика. В этом моменте, пахнущем Балтикой и свежей краской, уместилось всё его творчество — нерв, честность и великое искусство слышать время.

Темный переулок детства

Он родился в захолустном еврейском местечке, где пыль на дорогах пахла овчиной и бедностью, а дома лепились друг к другу, словно стыдясь себя. Мир вокруг говорил на языке запретов и неизбежности, но мальчик видел иное — причудливую игру теней на старых стенах, мозаику солнечных зайчиков на мутном стекле. Рисование стало его первым бунтом и единственной тайной. Он обводил углем трещины на заборе, превращая их в карты неведомых земель. Оттуда, из этой глины и сора, и поднялся художник, который позже скажет, что искусство — это не про красивую жизнь, а про правду.

Комната, полная запаха скипидара

Москва. Гражданская война гремит за окнами, а он, молодой и упрямый, пробивается на ВХУТЕМАС. Это был ад и рай одновременно: нищета, вечный голод, но вместо воздуха — густой, головокружительный запах скипидара и масляных красок. Его учили великие, но главным наставником стала сама улица — с её агитплакатами, санями, везущими дрова, и лицами людей, высеченными ветрами революции. Боим не хотел быть просто рисовальщиком. Он учился быть летописцем. Карандаш в его руке дрожал не от робости, а от напряжения — желания ухватить суть момента, его жесткую текстуру.

Война, застывшая в акварели

Когда грянула Великая Отечественная, он не прятался в мастерской. Он надел шинель и ушел на флот. Боим стал военным художником, и это была не работа — это была одержимость. Он писал не парады, а будни войны: разгрузку снарядов под обстрелом, усталые лица матросов после вахты, воду, в которой отражались пожары. Его стихия — акварель, капризная, быстрая, требующая абсолютной руки. Он успевал сделать несколько точных мазков до того, как очередная волна смывала замысел. Серия «Балтийские моряки» стала его Magnum Opus — это не иллюстрации, это документы эпохи, пропитанные порохом и солью. Позже, уже в тишине мастерской, он учил студентов тому же: видеть главное в хаосе, быть честным перед листом бумаги.

Тихий вечер с трубкой

Дома, когда гас верхний свет, он оставался человеком контрастов. Мог часами молчать, глядя на пепел, падающий с трубки. В его молчании слышался шум тех самых волн и шелест старых карт. Он не терпел фальши ни в жизни, ни в искусстве. Рассказывают, как однажды начинающий художник принес ему холст с «красивым» пейзажем. Боим долго смотрел, а потом сказал: «Здесь нет ветра. Трава не дышит». Он учил не рисовать, а чувствовать. Его студенты боготворили его за эту беспощадную правдивость, за то, что он видел в них не учеников, а соавторов великого дела — живописи.

Линия на горизонте

Он ушел весной 1978 года, оставив после себя не просто картины — он оставил способ смотреть на мир. Его работы, разбросанные по Третьяковке, Русскому музею и десяткам запасников, хранят ту самую невскую сырость и запах пороха. Боим не писал воздушных замков. Он писал землю, на которой стоял, и людей, которые эту землю защищали. Как наставник, он воспитал поколение художников, в чьих работах до сих пор слышен тот самый «ветер», о котором он говорил.

Его акварели не выцвели — они дышат.
Спасибо за то, что научил нас видеть ветер в траве.