15 января 1914 - 9 июня 2000
Макс Авадьевич Бирштейн
1914 — 2000
**Художник, который не боялся казаться лишним**Он писал так, как дышал: жадно, торопливо, будто боясь не успеть. В эпоху, когда от искусства требовали монументальной правоты и партийной ясности, Бирштейн предпочитал правду мгновения — солнечный блик на скатерти, ветер, спутавший волосы женщины, усталую складку у губ старого друга. Его часто называли «советским импрессионистом», но сам он, кажется, просто не умел иначе. Он был одержим светом и воздухом, и эта одержимость стоила ему карьеры.
**Мальчик с южной кровью**Он родился в январе 1914 года в Кишиневе, в еврейской семье, где живопись казалась делом почти неприличным — не профессия, а баловство. Макс рос застенчивым, нескладным подростком, слишком тихим для шумных дворов и слишком погруженным в альбомы с набросками. Первые рисунки он прятал под подушкой: боялся насмешек отца, который прочил сыну «настоящую» профессию. Но когда семья переехала в Москву, в пятнадцать лет он случайно попал на выставку импрессионистов из запасников Музея нового западного искусства. Увидев работы Ренуара и Моне, мальчик, по собственному признанию, «забыл, как дышать». В ту ночь он не спал — перерисовывал запомнившиеся цветовые пятна.
**Путь от провинции до мастерской**Поступление во ВХУТЕМАС было чудом: Бирштейн провалил вступительный рисунок, но взял его на свой страх и риск педагог, разглядевший в робком юноше «чувство цвета, которого нет у других». Учился он лихорадочно, срываясь, впадая в отчаяние от собственной «корявости». Первая серьезная работа — портрет глухонемого старика-соседа — вышла такой болезненно-пронзительной, что преподаватели разделились: одни назвали ее гениальной, другие — «воспеванием уродства». Бирштейн, не выдержав шума, забрал работу и спрятал на антресолях на двадцать лет.
**Главная битва с самим собой**Настоящая драма случилась в 1940-е. Вернувшись с фронта (воевал под Ржевом, едва не погиб под бомбежкой), Бирштейн попытался писать «как надо» — героические полотна о труде и войне. Но кисть предавала: вместо маршалов у него получались усталые солдаты, вместо строек — разбитые дороги. Критика обрушилась с ярлыком «формалист». Выставки закрывали, заказы отзывали. Он метался, писал по ночам «в стол» пейзажи без официального пафоса, а днем зарабатывал оформительской работой в издательствах. Был момент, когда Бирштейн всерьез собирался бросить живопись — разбил несколько холстов и ушел в запой. Вытащила жена, художница Софья Заславская, которая тихо ставила ему чистые холсты на мольберт, пока он спал.
**Человек с тонкой кожей**В быту он был невыносим: вспыльчив, забывчив, мог не есть два дня, увлекшись работой. Друзья вспоминали, что Бирштейн никогда не умел просить — ни за себя, ни за других. Из-за гордости он потерял несколько выгодных контрактов и нажил врагов среди коллег. Но он же мог отдать последнюю куртку замерзшему бродяге или неделю писать портрет нищей старухи, не взяв платы. Он страшно завидовал признанным художникам, но эту зависть превращал в работу: «Если чужое лучше — значит, я должен сделать еще лучше».
**Наследие, оставленное на стенах**Только в 1960-е, к пятидесяти годам, Бирштейн получил настоящее признание — сначала в Прибалтике, потом в Москве. Его серия портретов современников (ученых, актеров, дворников, соседей) стала сенсацией: люди на холстах не позировали, а жили — курили, молчали, думали. Он умер в 2000 году, оставив больше двух тысяч работ, половина из которых — этюды на клочках бумаги, картоне, даже на обоях. Почти все деньги уходили на краски.
Он научил нас видеть красоту в несовершенстве: в морщинах, в неловких жестах, в свете, падающем на старый стол.
Спасибо за то, что, рисуя людей, он никогда не врал — ни им, ни себе.