4 июня 1897 - 25 июня 1988
Владимир Герасимович Бестаев
1897 — 1988
Последний поклонДвадцать пятое июня 1988 года. В Тбилиси, в доме на тихой улице, уходит из жизни человек, чьё имя когда-то гремело на всю страну. Он пережил свою славу на шестьдесят лет — и это, возможно, было самым трудным испытанием. В последние годы он почти не выходил из квартиры, где стены помнили звон бокалов с Чабуа Амирэджиби и голос дочери Татьяны, репетировавшей роли. Владимир Бестаев умирает не актёром и режиссёром — он уходит патриархом, хранителем памяти о немом кино, о времени, когда экран был безмолвен, но кричал страстями.
Рождение у подножия КазбекаЧетвёртого июня 1897 года в селении Коби, затерянном среди ледников Казбека, родился мальчик, которому суждено было стать первым осетинским киноактёром. Детство его пахло сырым камнем вековых башен и горьким дымом очага. Владимир рос в семье, где русская речь соседствовала с осетинской, а грузинская — с гортанными напевами. Эта языковая и культурная тройственность станет его проклятием и даром: он будет чувствовать себя чужим везде, но именно это сделает его игру столь пронзительной.
Юность его пришлась на крушение империй. Владимир выбрал не шашку и коня, а подмостки — сначала в драматической студии в Тифлисе, затем в училище. Он учился у тех, кто сам ещё не знал, что такое кино, но уже чувствовал его магнетическую силу.
Время звенящей тишины1919 год. Тифлис, разорённый Гражданской войной. Двадцатидвухлетний Бестаев врывается в кинематограф, как лавина с Крестового перевала. Он снимается у Ивана Перестиани, у Александра Бек-Назарова — у тех, кто создавал советское кино из обломков старого мира. Его лицо, резкое, с горским изломом бровей, становится символом благородства и трагической обречённости. Фильмы «Человек ли он?», «Красные дьяволята», «Табачный кондуктор» — он мелькает в кадрах, как комета, оставляя огненный след.
Но истинный его звёздный час — режиссура. В 1925 году Бестаев ставит «Наездника из дебрей», фильм, где осетинская удаль и советская идеология сливаются в безумном танце. Казалось бы, вот она — слава. Но советский кинематограф уже затягивал петлю жанровых ограничений. Бестаеву было тесно в рамках соцреализма, его душа требовала размаха, эпичности, горного воздуха.
Кавказский пленник славыПик его популярности — всего восемь лет: с 1919 по 1927. Потом — тишина. Он снимает эпизодические роли, работает на студии «Госкинпром» Грузии, но энергия первой волны иссякает. Владимир не становится «великим советским режиссёром» — он остаётся «тем самым осетином из немого кино». Парадоксально, но в этом его величие: он не сломался, не уехал в Москву, не предал своей природы.
Его личная жизнь — на взлёте и падении. Брак с актрисой, рождение дочери Татьяны — той, что позже прославится в фильмах «Соломенная шляпка» и «Здравствуйте, я ваша тётя!». Татьяна Бестаева станет знаменитой на всю страну, а отец — лишь её «первым учителем». Но он не завидует, не ревнует. Он просто смотрит, как дочь идёт по его следам, но дальше — на шаг.
Хранитель ушедшей эпохиХарактер у него был железный — но не холодный, а выкованный в горне осетинского упрямства. Он мог молчать часами, глядя на горы, а потом выдать фразу, от которой режиссёры хватались за сердце. Владимир не любил вспоминать о славе — слишком коротка она была, слишком обжигающа. Он предпочитал говорить о других: о Шакро Мумладзе, о Нато Вачнадзе — о тех, кто остался в тени.
У него были глаза человека, видевшего смерть дважды: сначала в кино, где он умирал десятки раз, а потом — в жизни, когда уходили коллеги, эпохи, страны. Он дожил до горбачёвской перестройки, до переоценки всего советского. И, возможно, в последние годы понял: его немое кино — это не архаизм, а чистая поэзия кадра, которой мы уже не умеем.
Он ушёл на девяносто первом году жизни, унося с собой тайну горца, сумевшего стать всесоюзным кумиром, но оставшегося верным только одной земле — кавказской.
Спасибо за то, что первым из осетин показал миру, что и без слов можно рассказать целую вселенную.
