6 марта 1933 - 14 февраля 2017
Анатолий Михайлович Беляков
1933 — 2017
**На дальних подступах к власти**Он появился в Улан-Удэ не как чужак, а как возвращение к истокам, хотя родился далеко отсюда, в тверской глубинке. Но в Сибири и Забайкалье прошла вся его сознательная жизнь — от молодого инженера на Читинском паровозо-вагоноремонтном заводе до человека, в чьих руках почти десятилетие находились судьбы целой республики. Его назначение первым секретарём Бурятского обкома в 1984 году совпало с последним, смутным дыханием советской эпохи. Мы видели, как он вышел из машины у здания обкома — плотный, с характерной сединой, в неизменном строгом костюме. В его фигуре не было ничего картинного, лишь основательность, словно выточенная годами хозяйственной работы.
**Корни, уходящие в заводской гул**Путь его к этому кабинету был классическим для выдвиженцев того времени, но оттого не менее впечатляющим. После Читы была Иркутская область, где он прошёл все ступени — от мастера на заводе до первого секретаря райкома, а затем и горкома партии в Ангарске, этом гиганте советской индустрии. Там, среди труб и строек, формировался его стиль — не кабинетного теоретика, а практика, дотошного до мелочей. Помню, как он, уже будучи высоким руководителем, на совещании по сельскому хозяйству мог вдруг спросить о конкретном сорте пшеницы или норме расхода горючего, заставив подчинённых лихорадочно листать бумаги. Он знал цену каждой тонне металла и центнеру зерна.
**Испытание временем перестройки**Годы его руководства Бурятией пришлись на самый сложный период. Начинал он при ещё работающей, хоть и скрипящей, плановой системе, а уходил в 1990-м, когда всё вокруг рушилось и теряло прежние смыслы. Он пытался удержать гигантское хозяйство республики от развала: и лесопромышленный комплекс, и сельское хозяйство, и строительство БАМа. На пленумах и съездах его речь была лишена риторического блеска, зато насыщена цифрами, планами, отчётами. Он был плотью от плоти той системы, которую уже невозможно было починить, но которую он, по долгу и убеждению, обязан был поддерживать в рабочем состоянии до последнего.
**Человек системы, человек долга**Вне работы его почти не видели. Никакой публичной личной жизни, никаких увлечений на показ. Иногда, очень редко, он мог пройтись по центру Улан-Удэ, один, без свиты, внимательно глядя на фасады домов и витрины магазинов. Взгляд у него был тяжёлый, уставший, но цепкий. Он нёс груз ответственности молча, без жалоб. Даже в моменты, когда политические ветры в Москве менялись, а старые кадры один за другим уходили в отставку, он держался с невозмутимым, почти стоическим спокойствием. Казалось, он верил не в лозунги, а в порядок, в дисциплину, в выполненную работу.
**Тихий уход с исторической сцены**Его отставка в 1990 году прошла тихо, без фанфар и скандалов, как и подобало его стилю. Эпоха, которой он служил, закончилась. Последние годы он прожил в Москве, вдали от сибирских просторов, которые стали ему родными. Для многих он остался символом целой плеяды «красных директоров» и региональных руководителей — людей дела, выкованных индустриализацией, верных долгу до конца, но оказавшихся не готовыми к бурям новой истории.
Память о нём — это память о целой стране, которая работала, строила и верила в свой план.
Благодарность — за честное служение, измеренное не словами, а километрами дорог, тоннами урожая и титаническим трудом по удержанию мира, который был ему вверен.