Белкин Арон Исаакович

28 октября 1927 - 27 апреля 2003

Арон Исаакович Белкин
1927 — 2003

Вместо тихой провинции — имперский разлом
Если бы он родился не в 1927-м, а, скажем, в 1907-м, его бы поглотила эпоха дворянского угасания или — что вероятнее — Гражданская война, где медицина была лишь прислужницей идеологии. Если бы он появился на свет в Вене или Берлине, его имя стояло бы в одном ряду с Фрейдом и Юнгом, а не в скромных списках советских номенклатурных врачей. Но судьба распорядилась иначе: он родился в Могилёве, на стыке штетла и социалистического эксперимента, где еврейский мальчик с книгой Торы в одной руке и с учебником диамата в другой должен был выбирать либо веру отцов, либо марксистскую науку. Он выбрал науку — и стал тем, кого позже назовут «советским Фрейдом», хотя сам он этого титула не принял бы.

Вместо хедера — клиника
Его детство могло бы пройти за изучением Талмуда в хедере, как у деда, или за станком на кожевенном заводе, как у отца. Но Могилёв 1930-х — это уже не черта оседлости, а территорий, где еврейская интеллигенция стремительно перековывалась в советских специалистов. Отец, портной, хотел, чтобы сын стал инженером — профессия солидная, с гарантированным куском хлеба. Арон же, увидев однажды в клинике работу психиатра (тот беседовал с немым пациентом, и пациент вдруг заговорил), решил, что врачевание души — единственно возможное дело. Вместо учебников по сопромату — Платон и Бехтерев. Вместо инженерного чертежа — карта человеческого бессознательного.

Вместо конформизма — риск открытия
Если бы он пошёл по проторённой дорожке, то стал бы рядовым психиатром в районном диспансере: ставить диагнозы «шизофрения» по шаблону, лечить электросудорожной терапией и помалкивать. Но он выбрал психотерапию, которая в СССР 1950-х была почти под запретом — «буржуазный пережиток». В 1960-е, когда страна приоткрыла железный занавес, Белкин рискнул: начал изучать сексологию. Другая страна — Швеция или США — дала бы ему лаборатории и гранты. Он же, в тесном кабинете на окраине Москвы, с одним старым энцефалографом, вручную замерял гормональные циклы у транссексуалов. Это был не просто научный интерес: он первым в Союзе заговорил о смене пола как о медицинской, а не уголовной проблеме.

Вместо академической тишины — битва за право быть собой
В 1972 году он защитил докторскую по психонейроэндокринологии — направлению, которое в мировой науке только зарождалось. Его главное дело — не книги и не звания, а люди, которых он вытащил из тьмы невежества. Транссексуалы в Советском Союзе были изгоями: их объявляли душевнобольными, сажали в тюрьмы или принудительно лечили. Белкин, вопреки инструкциям Минздрава, начал проводить гормональную терапию, а затем — добился разрешения на первые в стране операции по коррекции пола. Если бы он жил в современной Европе, это было бы рутиной. В СССР это был поступок, граничащий с гражданским подвигом: его вызывали в партком, угрожали увольнением, но он стоял на своём.

Вместо кафедры — ординаторская «на троих»
Он мог бы занять кафедру в престижном институте, обрастать регалиями и административным весом. Но Белкин, по свидетельству коллег, никогда не стремился к власти. Он оставался практиком: вёл приёмы, писал длинные письма пациентам, консультировал в больницах, где пахло хлоркой и отчаянием. Его лекции собирали аншлаги не из-за громкого титула «профессор», а потому что он умел говорить с пациентами на языке, понятном и слесарю, и академику. Он не носил белый халат как мундир — он носил его как кожу. В характере его была странная смесь: мягкость психоаналитика и жёсткость полемиста. Он мог часами слушать пациента, а затем — одним вопросом разбить в пух и прах оппонента на научной конференции.

Вместо забвения — институт имени себя
После его смерти в 2003 году могло показаться, что всё ушло вместе с ним: архивы, методики, пациенты. Но остались ученики. Сегодня существует Институт психонейроэндокринологии, названный его именем. Его книги — «Психонейроэндокринология» и «Сексология в вопросах и ответах» — лежат на столах у практикующих сексологов и психиатров. А главное — десятки людей, которые благодаря ему смогли жить в своём теле, не боясь быть запертыми в палате или за решёткой. Если бы не он, Россия бы ещё лет десять боролась с «транссексуализмом» как с уголовным отклонением.

Он мог бы стать раввином, инженером или партийным функционером. Но выбрал быть тем, кто заглядывает в бездну чужой души и не отворачивается.
Спасибо ему за то, что в стране, где правду прятали за семью печатями, он решился сказать: «Я — врач, и моя правда — это человек».