18 января 1921 - 7 августа 1977
Александр Андреевич Бельский
1921 — 1977
Врачи не смогли ничего сделать с 1972 года: третья стадия, метастазы, обречённость. Он знал. И всё равно восемь раз за последний год спускался в деканат, чтобы написать расписание для студентов, проверить курсовые, составить план кафедры. Седьмого августа 1977 года сердце остановилось. Последняя бумага, которую он подписал, была заявка на стажировку молодого преподавателя в Ленинград — он верил, что наука жива, пока есть кому её передать.
Он родился в январе 1921 года, когда страна ещё не остыла от Гражданской войны. Детство пахло керосиновой лампой и книжной пылью — в доме где-то затесался томик Байрона, подаренный когда-то троюродным дедом Львом Павловичем Бельским. Тот самый Бельский, что переводил «Слово о полку Игореве» и дружил с Брюсовым. Маленький Саша не знал, что станет его тенью, но уже тогда носил в кармане потрёпанный английский словарь. В школе его дразнили «англичанином» — он читал вслух диккенсовских персонажей с такой интонацией, будто сам сидел в долговой тюрьме.
Путь из деревни в университетскую науку пролегал через окопы. В 1941-м он ушёл на фронт, вернулся в 1945-м с контузией и орденом Красной Звезды. У него дрожала левая рука — он клал её на стол, сжимал в кулак и продолжал писать лекции. В Пермский университет он пришёл ассистентом, когда факультет ещё назывался историко-филологическим. Там не было кафедры зарубежной литературы — он её создал. Говорили, что он мог читать лекции без конспекта, просто глядя в окно, и никто не замечал, что он пересказывает целые страницы из Теккерея наизусть. Студенты боялись его требовательности и обожали его парадоксы: «Реализм — это когда герой не знает, что он герой».
Главное дело началось в 1964 году. Он основал кафедру зарубежной литературы и стал её бессменным заведующим. Именно под его руководством Пермь превратилась в центр англистики на Урале. Он не просто читал курсы — он создал школу. Его ученики разъехались по всей стране, но каждый помнил его манеру: спросить, понизив голос до шёпота, будто речь шла о заговоре. Бёльский исследовал, как английский реализм пробивался сквозь классицизм, как смеялся Свифт и как плакал Диккенс. Его монография о становлении реализма в английской литературе конца XVIII–XIX веков до сих пор стоит на полках тех, кто не верит в схоластику. Он был первым деканом филологического факультета Пермского университета — и последним, кто носил этот титул как звание, а не как должность.
У него был характер стали, скрытой под бархатом. Он не кричал, не наказывал, не угрожал — он просто смотрел поверх очков, и провинившийся аспирант чувствовал себя героем филологической драмы. Бёльский не терпел халтуры в переводах, но мог часами объяснять разницу между «wit» и «humour». Он курил папиросы, затягиваясь так, будто это был кислород, и писал письма коллегам из Москвы чернилами, которые пахли яблоками. В его кабинете пахло книгами и сыростью уральской осени. Он никогда не жаловался на боль, даже когда не мог поднять руку, чтобы снять с полки томик Филдинга.
Он ушёл, но кафедра, которую он выстроил из ничего, стоит до сих пор. Его имя носят студенческие конференции, а в коридорах филфака до сих пор передают легенду о том, как он однажды остановил лекцию, чтобы перевести для всей аудитории сонет Шекспира — и сделал это так, что в окна влетела птица. Бёльский не оставил мемуаров, но оставил людей, которые помнят, как звучит настоящая филология. Он доказал, что в Перми можно говорить об английской литературе так, будто за окном не Урал, а туманный Лондон.
Память о нём — это тишина в читальном зале, где на полке стоит его книга с заложенной страницей.
Спасибо за то, что научил искать правду в словах, даже когда слова кажутся мёртвыми.
