Бебчук Евгений Александрович

31 марта 1939 - 29 октября 2005

Евгений Александрович Бебчук
1939 — 2005

Тот, кто за доской видел больше, чем фигуры

Я помню его за столиком в шахматном клубе на Гоголевском бульваре — он сидел слегка боком, прикусив мундштук папиросы, и смотрел не на доску, а куда-то сквозь неё, будто читал невидимые строки. В те годы, когда я впервые увидел Евгения Александровича, он уже не был юным дебютантом, но в его манере держаться чувствовалась та особая пружинистость, что выдаёт человека, привыкшего к интеллектуальной дуэли. Шахматист, журналист, неутомимый организатор — он умел превращать партию в сюжет, а репортаж — в партию.

Из Одессы с шахматами в кармане

Родился он в Одессе, в последний день марта 1939 года, когда город ещё дышал довоенным изяществом. Детство его пришлось на войну и послевоенную разруху, но именно тогда, в коммунальной квартире, где на кухне висел запах махорки и борща, он впервые расставил фигуры. Отец, фронтовик, вернувшийся без ноги, учил его ходам, и мальчик запоминал их с той жадностью, с какой другие дети запоминают стихи. Уже в десять лет он обыгрывал взрослых во дворе, а в пятнадцать — получил первый разряд. В 1963 году, когда ему было двадцать четыре, он стал мастером спорта СССР — и это было не просто звание, а пропуск в мир, где ценились не только комбинации, но и характер.

Дорога через туман

Путь его не был прямым, как ферзевый гамбит. После школы он уехал в Москву, поступил на журфак МГУ — и там, в университетских коридорах, встретил людей, которые определили его судьбу. Он писал о шахматах для «Советского спорта», потом для «64», и в каждом его тексте чувствовалась не просто хроника, а драматургия. Он мог объяснить сложнейший эндшпиль так, что его понимала даже моя тётя, никогда не державшая в руках коня. В 1970-е он стал одним из тех, кто формировал шахматную политику страны — не громко, не с трибун, а за кулисами, в переговорных, где решались судьбы турниров и судьбы людей.

Дело жизни: партия длиною в сорок лет

Главное дело Бебчука — это, пожалуй, даже не его собственные партии, а то, как он умел рассказывать о шахматах. Он вёл шахматные отделы в нескольких газетах, был ответственным секретарём журнала «Шахматы в СССР», а в девяностые, когда всё рушилось, сумел сохранить издание. Я помню, как он спорил с редакторами, доказывая, что шахматная колонка должна выходить даже в кризис — что это не роскошь, а кислород для тысяч людей по всей стране. Он организовывал сеансы одновременной игры для школьников, писал предисловия к книгам молодых гроссмейстеров, и каждое его слово весило ровно столько, сколько стоило.

Человек за доской

Вне шахмат он был человеком сложным, даже противоречивым. Мог вспылить из-за пустяка, а потом извиняться полчаса. Любил хорошее вино и долгие разговоры на кухне, где обсуждал не только шахматы, но и поэзию, и политику, и то, почему в Одессе самый вкусный кофе. Он не терпел фальши — ни в игре, ни в жизни. Говорили, что он мог отказать в интервью даже очень важному гроссмейстеру, если чувствовал, что тот «несёт чушь». И при этом был невероятно щедр на советы: молодые шахматисты, начинающие журналисты — все приходили к нему, и он никому не отказывал, даже если сам был на пределе сил.

После финального хода

Он ушёл 29 октября 2005 года, оставив после себя не только статьи и книги, но и целую школу — людей, которые научились у него видеть за фигурами живых людей, за турнирной таблицей — судьбы. В московском Доме шахмат до сих пор вспоминают его манеру вести репортаж: он мог начать с описания погоды за окном, а закончить глубоким анализом сицилианской защиты. Он не был чемпионом мира, но был чемпионом по человечности в профессии, где часто побеждает холодный расчёт.

Память — это партия, которую не отменить.
Спасибо за то, что научил нас читать шахматную доску как книгу.