Батуринский Виктор Давыдович

27 июня 1914 - 22 декабря 2002

Виктор Давыдович Батуринский
27 июня 1914 — 22 декабря 2002

Пятый угол шахматной доски

Начать эту историю стоит не с даты рождения, а с того, как его называли за спиной те, кто знал досконально, — «Советский Маршал юстиции». И только потом, после паузы, добавляли: «и гроссмейстер закулисной игры». Он не был чемпионом мира, не писал учебников стратегии. Но без его визга в телефонной трубке, без его тихого, ледяного голоса, произносящего: «Это не обсуждается», — не состоялась бы ни одна великая партия советских шахмат второй половины XX века. Его видели не как игрока, а как тень. Или — как стену.

Учитель, которого не прощают

Детство Виктора Батуринского прошло в Одессе, где шахматы были религией, а «королем» признавали только одного человека — Льва Захаровича Слонима. Именно Слоним, старый дореволюционный мастер с меланхоличным взглядом, заметил в юрком мальчишке не талант атакующего гения, а дар скептика, умеющего ждать. «Шахматы — это война, — говорил он Виктору. — Но не против фигур. Против нервов противника. Ты никогда не сможешь играть хорошо. Но ты сможешь выигрывать — чужой головой». Этот урок — превращать чужие таланты в своё оружие — Батуринский запомнил на всю жизнь. Из Одессы он уехал не с мечтой стать гроссмейстером, а с точным знанием: шахматами правят те, кто сидит за спиной у чемпионов.

Военный юрист и неизбежный противник

Сороковые годы сделали из него то, чем он остался в легендах — полковника юстиции. За годы войны и послевоенной службы Батуринский отточил свой взгляд до такой остроты, что он резал без скальпеля. Вернувшись в мирную жизнь, он оказался в роли главного юриста Шахматной федерации СССР. Здесь его ждал главный соперник — не один человек, а сама система, где каждый визит в ЦК был матчем. Его настоящим врагом стал Михаил Ботвинник — не как шахматист, а как ходячая совесть. Ботвинник требовал справедливости и чистоты турниров. Батуринский требовал результата для страны. Они ненавидели друг друга той молчаливой, холодной ненавистью, когда двое в одной комнате не смотрят друг на друга. Именно Батуринский настоял на том, что Карпов может не играть с Корчным, создав инфернальную стену бюрократических отговорок. За это его проклинали на Западе. Наши шептали: «Он делает, что должно».

Любовь, замаскированная под долг

Интимная жизнь этого человека почти неизвестна; ходили слухи, что его единственной настоящей страстью была шахматная партия — та, что длилась десятилетиями. Его любили? Трудно сказать. Скорее, его уважали с опаской. Но однажды, когда его ученика, молодого талантливого шахматиста, отчислили из университета за неблагонадежность, Батуринский, рискуя собственной карьерой, выбил ему восстановление личным звонком министру. «Это не любовь, — огрызнулся он на благодарность. — Это кадровый вопрос». Именно в таких «кадровых вопросах» — нежности, закованной в сталь приказов, — и заключалась его любовь. Он был предан шахматам так, как монах предан монастырю: без права на слабость и нежные чувства.

Предательство, как метод управления

Самым громким предательством, которое ему приписывали, было предательство по отношению к Виктору Корчному. В 1976 году, когда Корчной попросил политического убежища, Батуринский стоял у истоков травли, которую развернули в прессе. «Он предал не партию, — говорил он гневно, глядя сквозь собеседника. — Он предал идею». Но были и другие: молодые таланты, которых он ломал, сталкивая с трассой большой игры, считая их недостойными. Те, кто остался, шептались: «Старик перегибает». А он сидел в своем кабинете, перебирал деревянные фигуры и повторял: «Шахматы — это не спорт. Это разведка. В разведке не бывает предательств, бывает — ликвидация слабых звеньев».

Ученик и тень

К концу жизни за ним закрепилось звание «человека, который сделал Карпова». Анатолий Карпов, его главный ученик и, пожалуй, единственный, кого Батуринский по-настоящему уважал как «инструмент», стал его визитной карточкой. Но отношения их были странными: Карпов выигрывал партии, а Батуринский выигрывал турниры — в министерствах, комитетах и гостиницах за рубежом. «Вы шахматист?» — спросили однажды у Батуринского. «Я — юрист, — ответил он жёстко. — Профессия — делать так, чтобы шахматисты играли, когда надо, и не играли, когда не надо». После его ухода, в 2002 году, Карпов написал скупую, но весомую статью: «Мы потеряли стратега, который никогда не садился за доску, но выиграл больше партий, чем любой гроссмейстер».

Он не дарил нам цветов. Он дарил нам победы, скрепленные подписями и печатями. Шахматный мир до сих пор не знает, как к нему относиться — как к герою цензуры или как к гению организации.

Спасибо за черные дни, которые ты превращал в белые на доске истории.