Барановский Пётр Дмитриевич

9 февраля 1892 - 12 июня 1984

Пётр Дмитриевич Барановский
1892 — 1984

Спаситель, которого видели только враги
О нем не писали в газетах при жизни. Его имя вымарывали из протоколов реставрационных комиссий. Но когда в тридцатые годы по Москве прошел слух, что храм Василия Блаженного будут сносить ради парадной площади, именно его — упрямого, неудобного, седого — вызвал к себе Лазарь Каганович. Диалог тех минут не записан, но известно: утром Барановский вошел в кабинет всесильного наркома, а вышел оттуда через час, живой, но с глазами человека, который только что торговался за чью-то душу с дьяволом. Храм уцелел. А Барановский через несколько дней получил срок.

Учитель, увидевший в ученике камень
В 1910-м году в Ярославле к старому зодчему Илье Бондаренко привели долговязого мальчика из крестьян. Мальчик молчал, но, когда его оставили одного в мастерской, начал перерисовывать свечной огарок — не контур, а неровности воска, тени от пламени. Бондаренко, говорят, сказал: «Он не архитектор. Он — археолог формы. Ему не строить новое, ему возвращать утраченное». Так и случилось: Барановский не построил за жизнь ни одного здания, но спас более семидесяти.

Соперник, который оказался прокурором
В 1933 году его главным оппонентом в Комиссии по охране памятников стал не архитектор, а бывший чекист Александр Сольц. Сольц считал, что древние церкви — «идеологический мусор» и их надо разбирать на кирпич для метро. Барановский публично назвал его «варваром с партбилетом». Через год Сольц, уже будучи прокурором, подписал ордер на арест архитектора. Барановского отправили в Мариинские лагеря — строить дороги. Но парадокс: именно там он впервые увидел деревянные северные часовни, и его рука, привыкшая к карандашу, не разучилась рисовать даже на морозе.

Любовь, читавшая его чертежи
Его жена, искусствовед Ольга Глебова, не чаяла дождаться мужа из ссылки. Но когда он вернулся в 1936 году — с подорванным здоровьем, с замерзшими пальцами, — она не плакала. Вместо слез она села рядом и начала заново расшифровывать его обмеры, сделанные на обрывках газет в лагере. Именно она нашла под слоем побелки фрески Андрея Рублева в Спасо-Андрониковом монастыре. Барановский говорил: «Она видит то, чего нет, и верит в то, что будет». Без нее Музей имени Рублева мог бы не открыться.

Предатель, написавший донос
В 1947 году, когда Барановский собирал музей в Коломенском, его ассистент, молодой архитектор Федор Р., написал на него донос, обвинив в «идеализации церковного прошлого». Р. хотел занять место руководителя мастерской. Барановского уволили, но через месяц вызвали в райком. Там ему показали донос. Архитектор прочитал, помолчал и сказал: «Федя верно подметил. Я действительно считаю, что прошлое — это не мусор, а корень». Его восстановили. Федора перевели в другой отдел. Больше они не разговаривали.

Ученик, который стал его голосом
В 1960-е к нему пришел студент-заочник Александр Пономарев. Он записывал каждое слово Барановского на магнитофон — редкая по тем временам техника. Когда старый реставратор умер в 1984 году, Пономарев издал книгу «Слово о Барановском», где собрал эти записи. Именно из нее страна впервые узнала, что храм Василия Блаженного не бомбили фашисты — его спас один человек. Пономарев стал главным хранителем его архива. Он говорил: «Он не учил меня чертить. Он учил смотреть сквозь штукатурку».

Наследие, собранное по камню
Сейчас в Коломенском, на месте его избы-мастерской, — тишина. Калитка скрипит, как в 1920-е. Но если зайти в церковь Вознесения, которую он обмерял вручную, стоя на лесах, слышно, как экскурсоводы повторяют его фразы — не зная, что их автор был сослан. Его именем названа улица в Москве, но мало кто знает, что Барановский просил не ставить ему памятник. Он говорил: «Лучший памятник — это когда храм стоит, а не лежит».

Он ушел тихо, как входят в старую церковь, — без шума, но с такой ясностью, что даже враги поняли: правда была на его стороне.
Спасибо за то, что не позволил нам забыть, как выглядит небо, когда его не заслоняют руины.