21 апреля 1902 - 27 августа 1991
Евгения Сергеевна Балакшина
1902 — 1991
Женщина, которая строила заводыОна появлялась на стройплощадке Уралмаша в неизменном берете и тяжелых ботинках — хрупкая фигурка среди грохота металла и облаков цементной пыли. В 1928 году, когда на пустыре под Свердловском только начинали вбивать первые сваи, двадцатишестилетняя Евгения Балакшина уже держала в руках чертежи цехов, которым суждено было стать скелетом советской индустриализации. Очевидцы вспоминали: она не носила каску — говорила, что мешает видеть линии горизонта.
Детство среди чертежных линийДом на окраине Екатеринбурга, где прошли её первые годы, пропах столярным клеем и тушью. Отец, инженер-путеец, брал дочь на ночные дежурства, и девочка засыпала под шелест ватмана и мерный стук логарифмической линейки. В гимназии её прозвали «циркуль» — за привычку рисовать идеальные окружности прямо в воздухе пальцем. Когда в 1919 году город переходил из рук в руки, пятнадцатилетняя Женя прятала в подоле платья не драгоценности, а альбом с обмерами старой купеческой усадьбы — её первый самостоятельный проект.
Путь сквозь эпоху конструктивизмаВ 1925 году она поступила на архитектурный факультет Уральского политехнического института — в группу, где из тридцати студентов было лишь три девушки. Преподаватели, бывшие профессора Академии художеств, поначалу скептически качали головами: «Девушка-архитектор — это как балерина на доменной печи». Но уже на втором курсе Балакшина представила проект рабочего клуба, где впервые в уральской практике применила систему железобетонных рам переменного сечения. Через три года её имя появилось в списках Объединения современных архитекторов — рядом с Весниными и Гинзбургом.
Главное дело: сталь и бетонМагнитогорск встретил её в 1930 году ветрами, морозами и сроком «пуск любой ценой». Вместе с группой ленинградских архитекторов Балакшина проектировала прокатные цеха №1 и №2 — здания длиной в полкилометра, где каждый метр несущих конструкций приходилось рассчитывать вручную, без вычислительных машин. Позже, на Уралмаше, она создала проект блюминга — того самого цеха, где стальные болванки весом в двадцать тонн впервые в СССР превращались в рельсы. Говорят, Сталин, увидев фотографии, спросил: «Кто этот архитектор? У него мужской характер». Ему ответили: «Это женщина, товарищ Сталин».
В тридцать пятом году, когда Союз архитекторов принял её в свои ряды, Балакшина уже носила в портфеле эскизы «дома-коммуны» для рабочих посёлка Уралмаш — с общей столовой, детским садом и библиотекой на крыше. Многие идеи так и остались на бумаге: слишком смелыми казались стеклянные стены и плоские кровли для уральских морозов.
Личность: характер, закалённый в спорахВ мастерской её боялись. Не за крик — за ледяное спокойствие. Могла молча перечеркнуть проект бригады из десяти человек и за ночь набросать новый, с иными несущими узлами. Курила папиросы «Север» — одну за другой — и не признавала чертёжных досок с электроподсветкой: «Солнце — лучший проектировщик». После войны, когда многие архитекторы ушли в «сталинский ампир» с колоннами и барельефами, она осталась верна конструктивизму. «Функция — вот единственный ордер», — повторяла молодым коллегам, стуча карандашом по столу.
Наследие: линии, которые не стёрлисьДо самой старости, в 1980-е, Балакшина жила в крошечной комнате в коммуналке на улице Ленина. Никаких персональных выставок, никаких мемуаров — только тонкая папка с авторскими свидетельствами. Когда в 1991 году её не стало, рабочие Уралмаша, узнавшие из газет, принесли к дому две гвоздики и болт с резьбой — точную копию тех, что соединяли балки её цехов полувековой давности.
Земля ей бетоном.
Память — сталью, не ржавеющей.
