20 декабря 1918 - 4 января 1977
Закир Лутфурахманович Асфандияров
20 декабря 1918 — 4 января 1977
Невыносимая лёгкость выстрелаВот что я помню: на рассвете 27 января 1944 года, у переправы через Днепр, воздух был плотным, как студень. Мы лежали в мокром снегу, и каждый звук — скрип гусениц, немецкая речь — отдавался в висках. А он, Закир, стоял у своего орудия, и в руках его не было дрожи. Он был невысок, скуласт, с цепким взглядом, который, казалось, видел сквозь броню. Когда танки «Тигр» поползли на нас, он только поправил ушанку и коротко бросил: «Пли». Первый же снаряд сорвал башню. Второй — поджёг второй танк. Потом — третий. Четвёртый. Пятый. Я считал, и остановился на пяти.
Корни, проросшие сквозь гранитОн родился в башкирской деревне, где зимы были долгими, а хлеб — редким. В семье Лутфурахмана Асфандиярова детей было много, и Закир, старший, рано узнал, что такое ответственность. Мальчишкой он ходил за плугом, таскал воду из проруби, вязал снопы. В школе учился жадно, но сдержанно — не выпячивал знаний. Учителя вспоминали: он никогда не поднимал руку первым, но если отвечал, то по делу. В деревне говорили: «Его руки словно созданы для упряжки». И никто тогда не знал, что эти руки будут сжимать спусковой трос противотанкового орудия.
Дорога, вымощенная огнёмВ армию его призвали в 1939-м. Служил в артиллерии, и это стало его судьбой. Когда грянула война, он не прятался за спины. Уже в 1942-м — Сталинград, ад, где земля горела под ногами. Там он понял: чтобы выжить, нужно стрелять первым. В 1943-м — Курская дуга. Я видел его в те дни: он спал по два часа, глаза впали, но он не жаловался. Там он стал гвардейцем. А потом — Украина, Днепр, и тот самый январский день. За этот бой ему дали Звезду Героя. Но он не носил её на парадах — она лежала в кармане гимнастёрки, рядом с фотографией матери.
Главное дело: пять танков и тишинаТот бой у села Балабановка стал вершиной. Немцы прорвали нашу оборону, и казалось — всё, конец. Но Закир развернул орудие прямо на дороге, под открытым небом. Он не прятался за бугорками. Он бил наверняка. Когда первый танк остановился, дым повалил из люка — мы закричали. Но он цыкнул, молча перезарядил, и снова выстрел. Второй — загорелся. Третий — попятился, наехал на мину. Четвёртый — экипаж выскочил, бежали, как зайцы. Пятый — взорвался с таким грохотом, что у меня заложило уши на полдня. А он стоял, вытирал пот рукавом и смотрел на поле, усеянное искореженным металлом.
Личность: кремень в кожаном регланеВ быту он был тих. Не пил, не ругался, писал длинные письма домой — на башкирском, с завитушками. Командиры дивились: «Как в нём уживается зверь на поле боя и мухи не обидит в казарме?» Он мог часами чистить замок орудия, даже если его не трогал. Однажды я застал его за странным занятием: он гладил ствол пушки, словно коня. «Она меня кормит и бережёт», — сказал он. Сослуживцы шутили, что у него вместо сердца — пружина. Но я видел, как он плакал, читая похоронку на друга. Плакал — и тут же пошёл заряжать.
Наследие, вписанное в гильзуПосле войны он вернулся домой, в Башкирию. Работал в колхозе, потом на стройке. Никогда не рассказывал о подвигах. Когда к нему приезжали пионеры, он отмахивался: «Война — это грязная работа, а не геройство». Умер он тихо, в 1977 году, от старых ран. Но в тех местах, где он жил, его помнят. На школе — мемориальная доска. В музее — обгоревший осколок от того самого «Тигра». И когда я слышу, как грохочет гром, я вспоминаю тот январский рассвет. И его голос: «Пли».
Он ушёл так, как жил — не оглядываясь. Спасибо за пять танков, которые дали нам право проснуться.