Альтер Михаил Савельевич

23 сентября 1919 - 25 декабря 2005

Самуил Завельевич Альтер
1919 — 2005

То, что осталось после

Двадцать пять лет минуло с тех пор, как его не стало, но всякий, кто приходит в Донецк и пытается ощутить пульс ушедшего века, непременно наткнется на его незримое присутствие. Не на мраморную доску или бронзовый бюст, а на воздух, которым дышали стены. Михаил Савельевич не строил заводов и не командовал армиями, но он сделал нечто иное, быть может, более хрупкое и драгоценное: он спас от забвения память целого города и угасшего мира. Его наследие — это тысячи страниц, исписанных дрожащим почерком, картотеки, где каждая карточка хранит чей-то вздох, и ощущение, что у истории есть лицо, имя и адрес.

В начале был псевдоним

Он явился в мир в сентябре 1919 года в местечке, которого уже нет, в семье, где время текло иначе. Настоящее имя — Самуил Завельевич — стало первой тайной, которая легла на его судьбу. Позже он возьмет псевдоним «Михаил Савельевич», словно надевая маску, чтобы говорить правду. Детство его прошло в эпоху ломки и перековки, когда старые молитвы заглушались гимнами, а идиш уступал место «великому и могучему». Но в доме Альтеров, как в ракушке, еще хранился шум того моря, которое отступало. Он впитал в себя два языка, две памяти, два мира — и это двойное зрение станет его проклятием и его даром.

Путь через огонь

Война подхватила его, двадцатилетнего, и понесла сквозь окопы и госпитали. Он выжил, но выжить тогда означало нести на себе груз, который не сбросить. После Победы он оказался в Сталино, городе, заново отстроенном на костях. Здесь он стал журналистом, человеком, чья работа — записывать, свидетельствовать, печатать. Годы были глухими и опасными: любое упоминание о еврейской истории могло стоить свободы. Он писал то, что было дозволено, но между строк, в ящиках стола, в беседах с выжившими, собирал нечто большее — архив утраты.

Главное дело жизни

Он стал краеведом, но не тем, кто переписывает церковные книги. Альтер был археологом памяти, собирателем осколков разбитого зеркала сталинского и донецкого еврейства. Он восстанавливал имена тех, кого убили в Бабьем Яру, записывал рассказы стариков, которые помнили синагогу на Первой линии, искал захоронения хасидских праведников в степи. Его «История евреев Донбасса» — это не научный трактат, а исповедь, реквием по миру, которого нет. Он работал в архивах, когда это было не модно и опасно, обменивался письмами с учеными по всему миру, но оставался одиноким хранителем в городе, который спешил забыть.

Человек, который помнил все

Он был застенчив и неловок в быту, но его глаза за толстыми стеклами очков вспыхивали, когда речь заходила о прошлом. Он мог часами говорить о застройке Юзовки, читать наизусть стихи забытых поэтов, цитировать даты рождения и смерти раввинов так, будто знал их лично. В нем жила тихая, почти болезненная страсть к точности. Он не прощал ошибок ни себе, ни другим. Одиночество, непонимание коллег, равнодушие властей — все это было платой за одну вещь: он знал, что если он не запишет, то никто не запишет.

Наследие, проросшее сквозь асфальт

Сегодня его книги — библиографическая редкость. Их ищут, перечитывают, цитируют. Научные конференции по истории Донбасса немыслимы без ссылок на его труды. Для молодых исследователей еврейской Украины он стал фигурой почти мифической — человек, который в одиночку держал оборону памяти в бетонном мешке советской действительности. Он не дожил до того дня, когда его работы стали востребованы, но именно в этом и состоит его триумф: он сеял, не надеясь пожать.

Память — это единственная земля, которую у нас не отнять.
Спасибо за то, что запомнил нас, когда мы уже забыли себя.