Абугов Ошер Осипович

14 мая 1899 - 29 августа 1938

Ошер Осипович Абугов

1899 — 1938

Вместо вступления

Говорят, от корней не уйти. Но если корни — это бедность, черта оседлости и запах свежего хлеба из отцовской пекарни, то уйти можно только вверх, в небо, где пахнет порохом и революцией. Или — в пропасть. Ошер Абугов, сын пекаря из Минской губернии, выбрал оба пути.

Детство

Мир его детства был тесен, как квашня. Отец, Иоська-пекарь, надрывался за прилавком в местечке, мать вела дом. В этой семье не было книг, зато был голод — тот самый, что въедается в кости и заставляет мальчика искать спасения не в молитве, а в деле. Ошер с детства знал цену куску хлеба и тяжести чужого взгляда. Потом была школа — всего несколько классов, но их хватило, чтобы в голове сложилась простая формула: мир несправедлив, и эту несправедливость нужно переломить. Он не стал раввином, как мечтала мать. Он стал агитатором.

Путь

В семнадцать лет он уже не пекарь, а солдат. Гражданская война кидает его из окопов в чекистские подвалы. В 1919 году — партия. Дальше — тюрьмы, допросы, запах сырой кожи портупеи и вечный холод. Его заметили. Он делал карьеру не локтями, а спиной — там, где пули свистели чаще, чем слова. Минск, Тифлис, Днепропетровск, Азово-Черноморье… Он словно проверял страну на прочность, а страна проверяла его.

Главное дело

Бухгалтерия НКВД — звучит скучно, но только не в 1930-е. Абугов стал финансовым директором ГУЛАГа. Он сидел в кресле начальника учетно-статистического отдела, где цифры означали не деньги, а жизни: сколько этапов, сколько пайков, сколько вагонов. Он знал, сколько стоит человек в километрах и калориях. В 1937 году его бросили на Киров — начальником УНКВД. Там он и развернулся. Область чистили от «врагов народа» с той же педантичностью, с какой отец когда-то отмерял муку. Аресты, протоколы, выстрелы в подвал — все по инструкции. Он делал свою работу.

Характер

Он был педантом. Не пил, не курил, не брал взяток. В личном деле — ни одного взыскания. В быту — спартанец. Но именно эта стерильная правильность и пугала больше всего. В нем не было ни капли сентиментальности, зато была математическая точность. Он не убивал лично, но подписывал списки на расстрел, как счета за электричество. И, вероятно, искренне верил, что строит рай на земле.

Наследие

Его век кончился в 38-м. Парадокс: «чистильщика» почистили сами. Арест, приговор, пуля. В приговоре — стандартная статья. Он прошел свой путь до конца, не поняв, что нож, который он так долго точил, всегда поворачивается и против того, кто его держит. Сегодня его имя — лишь строка в списках жертв и палачей. Но если вглядеться в эту строку, можно увидеть мальчика, который хотел справедливости, и мужчину, который этой справедливостью убивал.

Память о нем — это предостережение о том, как легко превратить мечту о хлебе в жажду крови.

Мы помним не его звания, а то, что любой человек, лишенный корней, рискует стать лишь цифрой в чужой бухгалтерии.