Жеймо Янина Болеславовна

16 мая 1909 - 29 декабря 1987

Янина Болеславовна Жеймо
1909 — 1987

Немая сцена, громкий голос
В прокуренных залах кинотеатров, где под треск проектора крутили немые ленты, её появление на экране всегда вызывало шепоток зрителей. Маленькая, хрупкая, с огромными глазами на бледном лице, она казалась не женщиной, а куклой, которую оживил неведомый мастер. Когда же в моду вошло звуковое кино и в зале впервые раздался её голос — звонкий, с едва заметной хрипотцой, — стало ясно: эта девочка из старого циркового номера переиграет любую диву. Рядом с ней все казались громоздкими и грубыми, словно тяжелые шкафы рядом с фарфоровой статуэткой.

Акробатка в кинематографе
Её детство пахло опилками и пудрой. С трех лет она бегала по арене в номере велосипедных фигуристов, которым заправлял отец. В цирке учили не плакать, когда падаешь, а вставать и кланяться под аплодисменты. Эту истину она пронесла через всю жизнь. Когда в семнадцать лет пришла на «Фабрику грез» — студию «Ленфильм», — режиссеры долго не знали, что с ней делать. Слишком маленькая, слишком трогательная для героических ролей, но с такой безупречной мимической школой, что каждый взгляд её говорил громче монолога.

Золушка советского экрана
Настоящее признание пришло к ней в образе, который она сыграла в 1947 году. Золушка — не сказочная принцесса, а уставшая девушка с ведром в руках, мечтающая о бале. Она носила чужие платья, чистила котлы, но в её глазах горел тот самый огонек, что заставлял зрителей верить в чудеса. В военном Ленинграде, где студия работала буквально под бомбами, она держалась как струна. Говорили, что во время съемок сцены бала актриса потеряла сознание от голода — ей нечего было есть третий день. Но наутро она снова стояла в хрустальных туфельках, и улыбка её была светлее всех ламп в павильоне.

Хрупкий стержень
Те, кто работал с ней рядом, запомнили удивительную деталь: Янина Болеславовна никогда не повышала голоса. На площадке царила такая тишина, что слышно было, как шуршит её длинное платье. Но за этой тихой нежностью скрывалась сталь. Она могла требовать переснять дубль десять раз, пока не добьется идеального полутона. И никогда не жаловалась на быт — на холод в студии, на вечную нехватку еды. Только однажды, когда на съемках «Золушки» ей подали настоящий торт, она расплакалась, как ребенок, и долго не могла успокоиться.

Свет погасшей звезды
Когда эпоха Золушки закончилась, она не стала цепляться за роли. В конце пятидесятых уехала в Польшу, к мужу-режиссеру. В Москву возвращалась редко, и каждый раз её встречали удивленные взгляды: «Неужели это та самая?». Она осталась такой же миниатюрной, с той же королевской осанкой и добрыми глазами. В Варшаве её знали как замечательную рассказчицу — она могла часами вспоминать, как пахло в студии на Исаакиевской площади, и как режиссер Козинцев кричал: «Стоп! Снято!», а она все стояла на сцене, боясь спугнуть счастье.

Мы всё ещё ждем её на бал.
Спасибо за туфельку, что не потерялась в веках.