Юркевич Валерий Николаевич

6 декабря 1939 - 24 ноября 2009

Валерий Николаевич Юркевич
6 декабря 1939 — 24 ноября 2009

Художник, которого могло не быть
Представьте себе мир без карандаша в руке мальчика, который родился в декабре 1939 года. Тогда война ещё не началась, но её тень уже легла на всё. Если бы не случайный учитель, заметивший, как ребёнок выводит линии углём на обоях, — возможно, мы бы не узнали имени, которое позже назовут заслуженным. А если бы семья эмигрировала в 1941-м, его кисть могла бы принадлежать другой эпохе, другой географии. Но история выбрала иное.

Детство на руинах
Ранние годы прошли в послевоенном хаосе, когда страна залечивала раны, а дети учились видеть красоту в обломках. Мать работала на заводе, отец не вернулся с фронта. Вместо игрушек — обрывки газет, вместо красок — глина, смешанная со слюной. И всё же именно в этой нищете, среди серых панельных стен, мальчик впервые почувствовал, что может превращать пустоту в образы. Если бы его отправили в ремесленное училище, как хотели соседи, он стал бы токарем. Но судьба подвела его к дверям художественной школы, где директор, увидев рисунки, сказал: «Приходи завтра».

Путь сквозь бетон
Шестидесятые годы — время, когда художники уже не боялись говорить. Юркевич поступил в Московское художественное училище, где учился у мастеров, переживших сталинские чистки. Они учили его не только рисовать, но и молчать, когда нужно. Дипломная работа — серия портретов рабочих — едва не была запрещена: слишком «правдивые» лица, слишком много морщин. Ему предложили «приукрасить», но он отказался. Ирония: именно эта серия позже попала в каталоги западных галерей, где её назвали «советским ренессансом».

Главное дело: между заказом и свободой
Юркевич работал в монументальной живописи — это был способ выжить для советского художника. Он расписывал Дворцы культуры, санатории, заводские столовые. Мозаики на фасадах домов, которые мы видим сегодня, — это его «подпольный» разговор с эпохой. В каждой фреске он прятал детали, не прошедшие цензуру: то птица с человеческим лицом, то тень, похожая на решётку. В девяностые, когда рухнула система, он не стал гнаться за рынком. Вместо этого писал то, что никогда не осмеливался раньше — абстрактные композиции, где цвет заменял сюжет.

Личность: тишина как оружие
О нём говорили: «Тихий, как вода». Он не участвовал в скандалах, не подписывал коллективных писем протеста. Его бунт был в ином — в упрямстве выбора. Даже в самые голодные постсоветские годы он отказывался писать «портреты нового русского» или копировать иконы для продажи. Вместо этого вёл кружок для детей в районном Доме пионеров, считая, что один ученик, ставший человеком, важнее десяти заказных картин. Ученики вспоминали: «Он мог молчать целый час, глядя на эскиз, а потом сказать одну фразу, всё менявшую».

Наследие: от стены к вечности
После смерти в 2009 году его работы разошлись по частным коллекциям, но главное осталось на стенах городов. В Магнитогорске, где он жил двадцать лет, панно в холле бывшего кинотеатра «Родина» до сих пор не реставрируют — боятся, что без его кисти исчезнет душа. В 2012 году его имя включили в список «Забытых мастеров второй половины XX века», но это не точное слово. Скорее, недооценённых. Он не стремился к славе, и слава ответила взаимностью. Но те, кто видел его «Космос в красном» (полотно, где мазок переходит в галактику), знают: такая живопись не умирает.

Он мог бы стать никем, но выбрал быть художником. И стены до сих пор помнят тепло его рук.
Пусть те, кто ищет красоту в трещинах асфальта, найдут в его работах тихий свет.