22 октября 1934 - 11 ноября 2015
Георгий Эмильевич Юнгвальд-Хилькевич
1934 — 2015
**Одесский кинематографист, которого не ждали**Его путь в кино начался не в столичных коридорах ВГИКа, а на живописном факультете одесского училища. Учитель, строгий мастер кисти, видел в нём подающего надежды художника, но не мог удержать того, кого манил движущийся свет. Он пришёл в кино со стороны, самоучкой, и эта «сторонность» навсегда окрасила его взгляд — яркий, театральный, чуждый канонам серьёзного советского кино. Одесская киностудия, его дом на четверть века, сперва смотрела на него с недоумением, потом — с надеждой на кассу.
**Истоки в красках и тени отца**Учитель живописи, пожалуй, был первым, кто разглядел в нём не просто способности, но и ту самую «хилькевичевскую» неуёмность. А отец, репрессированный польский дворянин Эмиль Францевич, оставил в наследство не титул, а тень, фамилию-гибрид, которую приходилось носить как клеймо и как шит. Эта тень научила его выживать с изяществом, превращать жизненные невзгоды в декорации для будущих приключенческих феерий. Детство закончилось рано, закалив характер, но не убив в нём ребёнка, обожающего авантюрные романы.
**Путь, проложенный вопреки**Соперники были всегда. Целая армия критиков и коллег-интеллектуалов, для которых его фильмы были «не кино», а легкомысленное зрелище. Они говорили о глубине, социальной значимости, а он — о зрителе, который пришёл в кинотеатр за мечтой и смехом. Его главным соперником была сама система, требовавшая идеологической выверенности, в то время как его душа лежала к плащам, шпагам и безудержной романтике. Каждый его проект — это дуэль с этой системой, где он, как д’Артаньян, выходил победителем благодаря наглости таланта и упрямству.
**Три мушкетёра как главное дело**Любовь всей его жизни носила не женское лицо. Это была эпоха плаща и шпаги, дуэлей на рассвете и несгибаемой дружбы. Он влюбился в романы Дюма и подарил эту любовь миллионам. Четверо актёров — Боярский, Смирнитский, Стеблов, Ширвиндт — стали его мушкетёрами, его семьёй, его голосом. Он не просто экранизировал книгу, он создал вселенную, где честь была важнее приказа, а дружба — сильнее интриг. Ученики, ассистенты, актёры второго плана — все они становились частью этой братской вольницы на съёмочной площадке. Его продюсерская хватка и умение добиваться невозможного в условиях дефицита рождали чудеса: костюмы шились из занавесок, а шпаги ковались в кустарных мастерских, но на экране это сияло чистым золотом подлинного чувства.
**Характер: капитан корабля под весёлым флагом**Предатель? Возможно, время. Эпоха, породившая его лучшие фильмы, ушла, оставив его на мели в девяностые. Но он не сломался. Он был авантюристом и прагматиком в одном лице, капитаном, который даже в штиль находил ветер. Его обвиняли в излишней театральности, в поверхностности. Но те, кто был рядом — его постоянная команда, — знали: за этим фасадом весёлого балагура скрывался железный стержень, воля человека, который прошёл через лишения и научился создавать праздник из ничего. Он мог быть жёстким, требовательным, но его обожали, потому что он верил в сказку и заставлял в неё верить других.
**Наследие в кадрах и в сердцах**Память о нём — это не строка в энциклопедии кино. Это — цитаты, разобранные на афоризмы. Это — песни, которые поёт вся страна, даже не задумываясь, кто их автор. Это — образы мушкетёров, навсегда замешанные на игре его актёров. Его ученики разбрелись по разным площадкам, но каждый носит в себе частицу его бесшабашной, рыцарской веры в кино как в праздник. Он доказал, что массовое кино может быть не пошлым, а искренним, не глупым, а мудрым в своей простоте.
Его фильмы — это вечный карнавал, куда мы возвращаемся, чтобы согреться.
Благодарим за ту невероятную страну мушкетёрии, что он нам подарил.
