Яшин Александр Яковлевич

14 марта 1913 - 11 июля 1968

Александр Яковлевич Яшин

1913 — 1968

Запах северных трав

Он вошёл в редакцию «Литературной газеты» неслышно, будто боялся спугнуть чью-то тишину. Высокий, чуть сутулый, с руками, привыкшими не столько к перу, сколько к топору и веслу. В петлице пиджака — скромный значок, на лице — та особенная задумчивость, что бывает у людей, выросших на берегах рек, где горизонт теряется в тумане. Когда он говорил, казалось, что в голосе его плещется вода — глухая, северная, с примесью вечной тоски.

Детство, пропахшее смолой

Настоящая его родина — не просто деревня Блудново, а весь Никольский уезд Вологодчины, где дома рубят так, что стены плачут янтарём. Мальчишкой он знал каждую тропу в окрестных лесах, каждый поворот речки Юг. В избе у Яшиных пахло не только щами и ржаным хлебом — там пахло словом. Отец, плотник и сказочник, мог за вечер рассказать столько историй, что хватило бы на целый сборник. Мать, молчаливая и строгая, умела одним взглядом остановить любую ссору. И когда Санька, увязая в снегу по колено, бежал за три версты в школу при монастыре, он уже нёс в себе тот самый голос — негромкий, но такой, что его слышно было сквозь метель.

Как закалялась строка

Первый свой гонорар — три рубля за заметку в уездной газете — он потратил не на сласти, а на книги. В Педагогическом институте в Великом Устюге Яшин считался чудаком: среди лекций по педагогике он вдруг начинал бормотать рифмы, записывая их на полях конспектов. После института — школа в глухой деревне, где он учил ребятишек не столько грамматике, сколько умению видеть красоту в мокром логе и закатном небе. А потом — «Волна», комсомольская газета в Архангельске, и первая командировка на лесоразработки. Там, в бараках, среди запаха махорки и мазута, он понял: стихи должны пахнуть потом и смолой, иначе они — пустое.

В окопах и в цеху

Война пришла к нему не парадным маршем, а болотной жижей Волховского фронта. Яшин носил не только пистолет, но и блокнот. В перерывах между атаками, когда бойцы грелись у костра, он читал им свои стихи — про берёзу, что выжила после бомбёжки, про вдову, ждущую мужа с той стороны. Голос его тогда звучал иначе — твёрже, суше. После ранения и контузии он вернулся в строй уже военным корреспондентом. Но самым страшным была не передовая, а то, что он увидел потом: разрушенные деревни, сожжённые избы, где когда-то пахло тем самым ржаным хлебом.

Главная исповедь

Сталинскую премию за поэму «Алёна Фомина» он получил в 1950-м. Деньги, что давали за премию, были огромными — но он их почти не замечал. Важнее было другое: в середине пятидесятых, когда страна начала отходить от ледяного оцепенения, Яшин написал то, что перевернуло его жизнь — рассказ «Рычаги». О партийном собрании, где люди боятся сказать правду. Журнал «Новый мир» напечатал его, и поднялась буря. Одни называли его предателем, другие — совестью эпохи. Он молчал, уезжал на Север, в родные места, и писал там, при свете керосиновой лампы, свою «Вологодскую свадьбу» — поэму, где каждая строфа пахнет мёдом и грустью. В 1963-м он выпустил «Вологодскую быль», и читатели поняли: этот человек не умеет врать.

Человек, который не умел молчать

Характер у него был тяжёлый, как северный валун. Он мог часами сидеть на берегу реки, глядя в одну точку, а потом встать и уехать в Москву, чтобы доказывать в Союзе писателей, что деревня не умрёт. С ним спорили до хрипоты, его ругали в высоких кабинетах, а он возвращался домой, садился за стол и писал — про немытую посуду вдовы, про покосившийся крест на погосте. Когда вышла его «Угощаю рябиной», все ахнули: такой боли, такой нежности давно не было в советской поэзии. Он никого не щадил — ни себя, ни власть, ни читателя.

Последняя осень

Он ушёл летом 1968-го, в июле, когда белые ночи на Севере особенно длинны. Ушёл от болезни, которая подтачивала его годами, — от того напряжения, которое не выдерживает сердце. На похороны в Москву приехали вологодские мужики, привезли горсть земли с его родного берега. А на столе осталась недописанная рукопись — про последнюю любовь, про уходящую Русь, про то, как трудно быть честным, когда вокруг — ложь.

Он был из тех, кого не сломать и не купить. Таким и остался в памяти — с вечным ветром Севера в волосах и с правдой на кончике пера.
Спасибо тебе, Александр Яковлевич, за то, что не дал нам забыть, как пахнет настоящая жизнь.