Терёхин Леонид Степанович

28 июля 1930 - 16 августа 2001

Леонид Степанович Терёхин
1930 — 2001

Деревенский мальчик, умевший слышать тишину

Кто-то из местных вспоминал: он мог часами сидеть на завалинке, глядя на дорогу, и при этом было понятно — он не ждет попутку. Он слушает, как ветер перебирает листву. Как где-то далеко, у леса, лениво скрипит колодезный журавль. В этом мальчике не было суеты, свойственной возрасту. Было странное, почти старческое терпение — как у человека, который знает: главные слова приходят не тогда, когда кричишь, а когда замираешь.

В тридцать девятом, когда началась война, ему едва исполнилось девять. В деревне не было хлеба. Была картошка, которую пекли в золе, и запах полыни, которым пропитывались все вещи. Там, в этом голодном, горьком детстве, и родилась его первая строчка. Не записанная, не произнесенная вслух — просто пульс, который вдруг начал биться стихами.

🛤 Тропами, по которым не ходят по расписанию

Он не врывался в большую литературу — он в нее врастал. После школы была работа, вечерние зарисовки, первые публикации в районке. Тогдашние редакторы, нюхавшие порох и знавшие цену слову, сразу почуяли: парень из Смоленщины пишет не ради красного словца. Он пишет так, будто разговаривает с вечностью, а вечность — это тишина, разбитая вдребезги колокольным звоном.

Учеба в институте, потом — газеты, редакции, командировки. Он ездил по стране, смотрел, как строят города и как седеют поля. Никогда не записывал в блокнот при свидетелях — стеснялся. Но я помню, как однажды, сидя на перекуре у раскрытого окна редакции, он вдруг замер с зажженной спичкой в руке. Спичка догорела до пальцев, а он так и сидел, глядя куда-то сквозь стекло. Потом встряхнул рукой, улыбнулся: «Увидел, как дым в небо уходит. Надо запомнить».

Слово, которое не умеет врать

Главное дело его жизни — это тихая, но упрямая правда. В шестидесятые, когда стихи гремели со сцены и собирали стадионы, Терёхин писал о том, что видел каждый день: о стылой росе на траве, о матери, которая ждет письма с Севера, об изломанной войной судьбе. Его не печатали в толстых журналах так часто, как хотелось бы, но зато те, кому его стих попадал в руки, переписывали их в тетрадки.

Он издал несколько сборников. «Люди и деревья», «Солдатская слава», «Стихотворения». Названия простые, без выкрутасов. В одном из последних интервью его спросили: «Почему вы не пишете про космос? Ведь время такое». Он ответил: «А я про землю не дописал еще. Там, наверху, без меня разберутся».

Не любил громких слов. И, кажется, в жизни был немногословнее, чем на бумаге.

Человек, который оставался собой

Он не умел быть начальником — слишком мягок. Не умел льстить — слишком горд. Ходил в одном и том же пиджаке годами, говорил негромко, но так, что его слышали даже на галерке. Был смешлив, но глаза оставались серьезными.

Встречая его на улице, можно было подумать: обычный мужик, работяга, счетовод. Но стоило заговорить — и ты понимал: перед тобой человек, который каждое слово пропустил через себя. Для него стихи не были профессией. Они были способом дышать.

🕯 Отражение в памяти

Леонид Степанович ушел в августе 2001. Тишина, которую он так любил, наконец-то взяла его целиком. Похоронили его на родине. Говорят, на поминках кто-то прочитал его стихи и заплакал. Не от горя — от узнавания.

Он не носил громких званий. Не собирал премий. Но земля, по которой он ходил, по-прежнему помнит его шаги. И если остановиться и прислушаться — можно услышать тот самый ветер, перебирающий листву, и чей-то тихий голос, читающий о самом главном.

Память о нём — это простая русская речь, в которой нет ни капли фальши.
Спасибо за то, что научил слышать тишину в эпоху громких лозунгов.