Тарасов Евлампий Алексеевич

15 марта 1920 - 4 февраля 2001

Евлампий Алексеевич Тарасов

1920 — 2001

Человек, шагнувший из мартовской стужи

В тот день, когда пятнадцатого марта двадцатого года на свет появился мальчик в семье Алексея Тарасова, никто не мог предположить, что ему суждено стать одним из тех, кто будет выстраивать новую жизнь на развалинах старой. Зимний ветер ещё гулял по улицам, и первым, что услышал младенец, был не плач, а гул паровозных гудков со станции — железная дорога дышала прямо за окном. Эта музыка стала его колыбельной.

Из глины и паровозного дыма

Отец работал машинистом, и в доме всегда пахло мазутом и горячим металлом. Маленький Лампий, как его называли во дворе, с шести лет уже знал, что такое молоток и напильник, помогая отцу чинить сбрую. Учился он жадно, словно боялся, что книгу отберут. Помню, как он сидел на ступеньках вокзала, читая при свете керосинового фонаря, пока другие ребята гоняли голубей. Уже тогда в нём чувствовалась та особенная упрямая серьёзность, которая потом станет его визитной карточкой.

Партийная школа жизни

После школы — техникум, а затем работа на том самом паровозоремонтном заводе, где когда-то гремел инструментом его отец. Он не просто вкручивал гайки — он видел в каждой детали часть огромного механизма страны. В тридцать девятом его позвали в райком комсомола. Помню, как он шёл по коридору в своей выгоревшей гимнастёрке, неся под мышкой пухлую папку. Война перекроила всё, но даже в эвакуации, на Урале, он оставался тем, кто организует, налаживает, не даёт остановиться конвейеру. После победы его заметили — перевели в обком, а затем и в аппарат ЦК.

Хозяин советского снабжения

Настоящая слава пришла к нему не на трибуне, а в тиши кабинетов Госснаба и Министерства торговли. Будучи главой «Росбакалеи», он стал человеком, от которого зависело, будет ли на полках магазинов мука и сахар. Он ездил по областям, и я сам видел, как он, не обращая внимания на дождь, заходил прямо в грязь на овощные базы, проверяя, не гниют ли капуста и картофель. Он знал в лицо всех директоров совхозов, помнил, где какой урожай. Это была не просто работа — это была битва за то, чтобы страна не голодала. Он умел находить решения там, где другие разводили руками, и за это его ценили на самом верху.

Кремень в галстуке

Внешне он был суховат, даже немногословен. Никогда не повышал голоса, но его взгляд серых глаз мог остановить любой спор. Он любил порядок во всём: в бумагах, в мыслях, в жизни. Но при этом, как никто другой, понимал простых людей. Я помню случай, когда он, увидев очередь за хлебом, лично позвонил директору пекарни и сказал: «Через час чтобы хлеб был, иначе поедешь печь его сам». Он не терпел вранья и расхлябанности. В его кабинете на стене висела карта, вся исчерченная пометками — он отслеживал поставки вручную, не доверяя отчётам.

Эпоха без фанфар

Он ушёл на пенсию тихо, без прощальных банкетов. Последние годы жил в Москве, но часто приезжал на родину, в тот самый городок у железной дороги. Говорят, сидел на вокзале и смотрел на поезда. Для меня и для сотен других людей, кто работал под его началом, он остался символом той поры, когда слово «снабжение» было не ругательством, а искусством выживания.

Тихо стучат колёса в ночи, унося его эшелон в историю.
Спасибо за то, что не дал стране сорваться с рельсов.