10 мая 1836 - 12 января 1906
Николай Ильич Стороженко
1836 — 1906
**Тихий светильник на Моховой**В старом здании университета на Моховой, в аудитории, где пахло старыми книгами и пылью мела, он появлялся всегда без спешки. Невысокий, с мягкой сединой в бороде и внимательными, чуть усталыми глазами за стеклами очков. Голос у него был негромкий, но в полной тишине, которая воцарялась с его появлением, слышался каждому на последней скамье. Он не читал лекции — он вел неторопливый, вдумчивый разговор о вещах, казалось бы, далеких: о датском принце, о венецианском купце, о буре в открытом море. И этот разговор был важнее всех сиюминутных споров.
**Истоки из черниговских садов**Родом он был из тихой черниговской глубинки, из семьи, где чтили слово и закон. Там, в тени лип старой усадьбы, формировался тот особый, внимательный взгляд на мир, лишенный суеты. Потом был Петербург, Училище правоведения — строгая школа государственной службы. Он и служил, какое-то время, в Сенате. Но бумаги и параграфы не могли затмить внутреннего зова. Зова к другому праву — праву гения на бессмертие, к другому закону — закону художественной правды. Юридическая скрупулезность останется с ним навсегда, но обратится она к анализу литературных текстов.
**Поворотный путь в Германию**Переломным стал отъезд за границу. Не для праздного любопытства, а для глубокого, систематического изучения. Он грыз гранит науки в Берлине и Гейдельберге, впитывая методы европейского литературоведения. Видел он, должно быть, как там почитают Шекспира, как разбирают его по косточкам в семинарах. И понял, что России не хватает именно этого — не восторженного поклонения, а фундаментального, научного понимания. Он возвращался на родину с четкой целью и багажом, которого хватило бы на десятерых.
**Кафедра как миссия**Его главным делом стала не книга, хотя книги он писал. Его главным делом стала кафедра. Профессорство в Московском университете — это был его пост, его долг и его творческая лаборатория. Он создал первую в России систематическую школу шекспироведения. На его лекциях о «допетровской драме» или предшественниках английского барда студенты впервые слышали имена Грина, Марло, Кида не как случайный набор, а как звенья одной цепи. Он учил не восторгаться, а понимать. Его курс истории западной литературы был откровением — стройным, ясным, выверенным. Он был тем мостом, который соединил русскую филологическую мысль с европейской.
**Характер, отлитый из покоя**Вне аудитории он был человеком редкой скромности и внутренней сосредоточенности. Никакого профессорского гонора, никакого желания блистать в светских салонах. Его стихия — кабинет с книгами до потолка, тихий разговор с близким по духу учеником. Он умел слушать. Помнится, как он мог долго молчать, обдумывая вопрос, а потом выдать такую точную, взвешенную формулировку, что спорить было невозможно. В этом была его сила — сила тихого, непоколебимого авторитета.
**Наследство, прорастающее сквозь время**После него не осталось громких теорий, перевернувших науку. Он оставил нечто большее — школу, метод, традицию. Его ученики, среди которых были будущие светила, разнесли по всей России этот строгий, историко-сравнительный подход к литературе. Он привил русской академической среде вкус к кропотливой, фактологической работе, уважение к источнику. Когда сегодня мы говорим о русском шекспироведении, мы неизменно начинаем с его имени — имени основоположника.
Память о нем — в тихом шелесте страниц в университетской библиотеке.
Благодарность — за то, что научил нас видеть за гением труд, а за словом — целый мир.
