Сикорский Вадим Витальевич

19 марта 1922 - 12 июля 2012

Вадим Витальевич Сикорский
1922 — 2012

Тот, кто не боялся быть смешным
Он писал стихи, которые почти никто не помнит. Переводил чужие книги так, что они становились русской классикой. И всю жизнь оставался в тени собственного имени — слишком похожего на фамилию великого авиаконструктора. Вадим Сикорский не строил самолётов, он строил мосты между языками, и эти мосты держатся до сих пор.

Детство, пахнущее керосином
Родился в Киеве, в семье, где книги пахли типографской краской, а не пылью архивов. Отец был литератором, мать — врачом. Но настоящим учителем стала война. В 1941 году девятнадцатилетний мальчишка, только что окончивший школу, оказался в эвакуации, потом — на фронте. Он не любил вспоминать эти годы. Говорил, что война отняла у него юность, но подарила понимание того, что такое настоящий страх и настоящая радость. Он вернулся с фронта с контузией и привычкой никогда не жаловаться.

Дорога, полная черновиков
После войны Сикорский поступил в Литературный институт. Учился у мастеров, но сам долго не мог найти свой голос. Писал рассказы, которые казались ему слабыми. Стихи — слишком прямыми. А потом понял: его дар не в том, чтобы сочинять, а в том, чтобы слышать чужой голос и перекладывать его на русский язык так, чтобы он звучал естественно. Он ошибался, сомневался, бросал рукописи в ящик стола. И только к сорока годам понял, что перевод — это не ремесло, а служение.

Главное дело: сделать чужое своим
Сикорский переводил с испанского, итальянского, французского. Его версии Лорки и Неруды стали хрестоматийными. Он не просто перекладывал слова — он вживался в автора, дышал его ритмом. Но была у него одна слабость: он терпеть не мог править чужие тексты. Когда редакторы просили его «подшлифовать» чей-то неудачный перевод, он морщился и отказывался. Говорил: «Я не хирург, я не могу резать чужую плоть». Из-за этого у него были конфликты с издательствами. Он терял заказы, но не терял достоинства.

Человек, который не умел быть счастливым
Те, кто знал Сикорского лично, вспоминают его как человека сложного. Он мог быть колючим, язвительным, особенно когда чувствовал фальшь. У него была привычка обижаться на мелочи и долго не прощать. Он переживал, что его собственная поэзия осталась в тени переводов, и это терзало его всю жизнь. Иногда он впадал в уныние, запирался в кабинете и не выходил по несколько дней. Но при этом никогда не пил горькую. Вместо этого — садился за стол и переводил очередной сборник, словно пытаясь заглушить голос своего эго работой.

Наследие, которое не видно
Умер Вадим Сикорский в 2012 году, в возрасте девяноста лет. Его имя не прогремело на всю страну. Но если вы откроете книгу Лорки на русском, вы услышите его дыхание. Если прочитаете «Сто лет одиночества» Маркеса в переводе, часть магии этого текста — его заслуга. Он оставил нам не памятник, а ключ. Ключ к пониманию того, что чужое горе, чужая радость, чужая поэзия могут стать своими, если пропустить их через сердце.

Мы не знаем, каким он был в последний час, но знаем, каким он был в каждый час своей работы — честным, упрямым и бесконечно одиноким в своём даре.
Спасибо за то, что научил нас слышать голоса, которые говорят на других языках, но чувствуют по-нашему.