Щербатов Алексей Григорьевич

23 февраля 1776 - 15 декабря 1848

Алексей Григорьевич Щербатов
1776 — 1848

Осенний вальс над Москвой-рекой

Скрипка плакала где-то в глубине Нескучного сада, когда генерал-адъютант, опершись на чугунную решетку, вглядывался в золото листвы, плывущее над водой. Пахло прелой листвой и дымом от первых печей. Ветер трепал эполеты, срывая с ветвей последние кленовые пятерни. Он закрыл глаза — и на миг показалось, что слышит не скрипку, а шаги Дмитрия Голицына, прежнего хозяина Москвы, словно тот всё ещё прохаживается по этим аллеям, передавая незримую эстафету. В ту осень 1843 года Москва ждала его, князя, с настороженностью и надеждой.

Детство на Арбатском перекрестке

Родился он в семье, где кровь Рюриковичей текла так же густо, как и военная кость. Арбатские переулки помнили его мальчишкой — босого, но с гордой осанкой, в холщовой рубахе, перепачканной вишневым соком. Отец, суровый отставной бригадир, учил его не столько грамоте, сколько чувству чести: «Щербатов не кланяется ни пуле, ни царю — только Богу и совести». Мать, тихая княгиня, привила ему любовь к старой Москве — к её колокольному звону, к закатным теням на кремлёвских стенах. Детство кончилось в двенадцать лет, когда мальчика записали в лейб-гвардии Семёновский полк — так начиналась служба, длиною в полвека.

Дорога через дым и лавры

Из мальчика, который засыпал под марши, он вырос в боевого офицера. Кампания 1805 года, Аустерлиц — первое крещение, где порох осел на лице горькой солью. Русско-турецкая война, штурм Базарджика, где он вёл солдат в штыковую с такой отчаянной верой, что даже турки, по слухам, уважительно замирали, глядя на этого белокурого великана. 1812-й — Бородино. Там, у Семёновских флешей, он поднял знамя, когда дрогнули ряды, и пуля раздробила ему левую руку. За этот бой — золотая шпага «За храбрость» и чин полковника. Позже — Битва народов под Лейпцигом, взятие Парижа. К 1830-м он уже седой генерал, покрытый боевыми рубцами, как старая карта Европы.

Хозяин Первопрестольной

В июне 1843 года князь принял Москву из рук Голицына. Город был в запустении: деревянные мостовые тонули в грязи, Дворянское собрание напоминало забытую гостиную. Щербатов начал с тишины — запретил ночные кутежи и буйные ярмарки у Кремля. Зато отстроил бульвары, осушил болота у Девичьего поля, поставил фонари на Тверской. Он не был реформатором в духе моды — он был хозяином: суровым, но справедливым. Купцы его боялись, нищие знали, что у его дворца всегда найдётся хлеб. Он ввёл строгий порядок в полиции, лично проверял гауптвахты и больницы. Говорили, что князь мог за полночь зайти в ночлежку и спросить: «Не обижают ли вас, люди?» И люди, встав с соломы, крестились ему вслед.

Лик из-под седины

Он был человеком двух миров. С одной стороны — старый вояка, любивший солдатскую кашу и матерную шутку. С другой — аристократ до мозга костей: французский язык, тонкие манеры, страсть к ботанике (в оранжерее Щербатова цвели редкие орхидеи, привезённые из-за Карпат). Характер — кремень: смеялся редко, но улыбка его, если сходила с губ, озаряла лицо светом. Друзья ценили его за верность слову, враги — за отсутствие злопамятности. «Князь Щербатов — это Москва в мундире», — писал о нём Александр Тургенев.

Память в камне и в земле

Он умер 15 декабря 1848 года, на посту, простудившись после объезда зимних казарм. Похоронили его в Донском монастыре — там, где покоятся лучшие сыны Первопрестольной. Москва провожала его всем городом: от генерал-губернаторского дома до самых окраин шли люди, неся в руках свечи. В некрологах писали, что он был последним из московских князей, кто носил в душе дух допетровской Руси, но при этом управлял городом с европейской чёткостью. Сегодня его имя почти забыто — остались только тени на старых бульварах, которые он посадил, да гранитные плиты, под которыми спит генерал, державший Москву в своих ладонях.

Тишина на бульварах, посаженных тобой.
Спасибо за то, что был хозяином, а не просто начальником.