Самодуров Евгений Парфёнович

13 апреля 1925 - 21 февраля 1945

Евгений Парфёнович Самодуров
1925 — 1945

🎖 Человек, который не прятался за броню

Он был из тех, кто появляется в строю незаметно. Невысокий, с быстрыми, цепкими руками, которые вечно что-то крутили — то настройку рации, то пулемётную ленту. Глаза — светлые, но с той твёрдостью, которая появляется у людей, рано узнавших цену жизни. Мы видели его в бригаде почти каждый день, но он никогда не лез вперёд, не кричал о себе. А потом, в бою, оказывалось, что он уже там, где нужнее всего. Самодуров был радистом-стрелком танка Т-34, но звание это — лишь формальность. На деле он был нервом экипажа, его слухом и голосом, его последней надеждой.

Детство, закалённое войной

Родился он в апреле двадцать пятого, в крестьянской семье, где хлеб считали краюхами, а каждый день был трудом. Успел окончить семилетку — и всё. Дальше — колхоз, поле, лошади, которые слушались его с полуслова. Война застала его шестнадцатилетним. Он смотрел, как уходят старшие, и ждал своего часа. Не прятался, не отсиживался. Просто знал, что его очередь придёт. И она пришла — в сорок третьем, когда его призвали. Из дома он уходил собранным, без лишних слов, как человек, который уже всё решил.

Путь сквозь огонь

Первое время — учебка, потом — 2-й танковый батальон 61-й гвардейской Свердловско-Львовской бригады. Танк Т-34 стал его домом. Никто не учил его воевать по-настоящему — учила сама война. Он быстро понял: в танке самое страшное — не снаряд, а тишина в эфире. Самодуров настраивал рацию так, что голос командира пробивался сквозь любой грохот. Его слушали, на него полагались. В бою он был не просто стрелком — он был глазами и ушами экипажа. Каждое его движение было выверено, каждый выстрел — точен. И при этом он оставался тем же парнем из колхоза, который по-прежнему не терпел суеты.

⚔ Главное дело жизни

Орден Славы третьей степени он получил за бои на подступах к Львову. Танк горел, экипаж был ранен, но Самодуров продолжал вести огонь, пока не кончились патроны. Потом — Славы второй степени. Прорыв обороны, уничтоженные огневые точки, спасённые товарищи. Каждый раз — без лишнего героизма, без позы. Просто работа. А потом — февраль сорок пятого. На пути к Одеру, в Польше, его танк попал под удар. Экипаж выбрался, но Самодуров остался прикрывать отход. Он стрелял из пулемёта, пока не кончилась лента, а потом — из пистолета. Его нашли после боя. Рядом — разбитая рация и десяток гильз. Орден Славы первой степени он получить не успел — узнал о награждении уже посмертно.

Человек, которого не сломать

Те, кто служил с ним, вспоминали: Самодуров никогда не повышал голоса. Даже когда вокруг рвались снаряды, он говорил спокойно, будто решал задачу на школьной доске. Он не курил, не пил, не ругался матом — и это в окопах, где все срывались. Держался особняком, но не был одиночкой. Просто умел слушать. И — что редкость — умел слышать. Он никогда не рассказывал о себе, но все знали: у него осталась где-то в тылу мать, которой он писал каждую неделю, даже когда не было бумаги. Писал на полях газет, на клочках, лишь бы весточка дошла.

Память, которую не стереть

Его похоронили в польской земле, в братской могиле. Никто не знает точно где — война не оставляет меток. Но в родном селе, где он родился, его помнят. В школьном музее лежит пожелтевшая справка: «Полный кавалер ордена Славы». И всё. Никаких монументов, никаких улиц его имени. Только тихая гордость тех, кто знал его лично. Он прожил девятнадцать лет. Девятнадцать — и война. Но в эти годы он успел сделать то, что иные не успевают за столетие: остаться человеком.

Спасибо тебе, Женя, за то, что не прятался. За то, что в грохоте войны оставался тишиной.