Роскин Владимир Осипович

17 мая 1896 - 1984

Владимир Осипович (Иосифович) Роскин

17 мая 1896 — 1984

Голоса, смотревшие на него

О нем заговорили не сами полотна, а те, кто стоял рядом у мольберта, кто спорил до хрипоты на кафедрах и кто однажды, в 1937 году, опустил глаза, подписывая акт приема его работ. Он был центром, вокруг которого вращались и учительская указка, и яд соперника, и жар ученической кисти. Но сам он оставался акустической раковиной, в которой шумело время.

Учитель: откуда пришел звук

Первым, кто различил в нем дар, был не профессор, а старый реставратор икон в мастерской на Мясницкой. «Ты не рисуешь, — сказал он мальчишке, — ты слушаешь форму». Позже, в мастерской Дмитрия Кардовского, это «слушание» превратилось в метод. Кардовский, суровый мастер рисунка, ставил Роскина рядом с собой и говорил ученикам: «Смотрите, как он берет линию — не режет, а закругляет, как будто прощает бумагу». От учителя Роскин взял не технику — он взял честность руки. И когда Кардовский, умирая, шепнул: «Не дай им сломать себя», — Роскин, уже зрелый художник, ответил: «Я буду гнуться, но не сломаюсь».

Соперник: тень на плакате

Виктор Корецкий, мастер фотомонтажа, был его вечным антагонистом. Их плакаты висели рядом на улицах Москвы, но дышали по-разному. Корецкий рубил реальность острыми углами фотографий, Роскин же писал плакаты кистью — маслом, как станковые картины. «Ты архаичен, — бросил Корецкий в 1941-м, глядя на его «Бей фашистского гада!», — время любит крик, а у тебя — траурный шепот». Роскин не ответил. Только через год, когда фронтовики начали вырезать его плакаты из афишных тумб и увозить в окопы, соперник замолчал. Этот художник был прав по-своему, но Роскин оказывался прав по-человечески.

Любовь: что остается на холсте

Она была художницей театра — тонкая, с профилем, напоминающим линию гор, которой Роскин завидовал. Его любовь к ней не нашла слов, только цвет. В 1930-е он написал ее портрет, где все было построено на контрасте: холодный синий фон и горячая охра ее щек. «Ты пишешь меня как архитектуру», — сказала она однажды. «Архитектура — это музыка, застывшая в камне, — ответил он, — а ты — музыка, которая движется». Они расстались, но ее образ остался в его эскизах к театральным декорациям, в мягких изгибах женских фигур на плакатах, в том, как он строил пространство.

Предатель: нож в спину

В 1949 году, в разгар борьбы с «безродными космополитами», его выдал коллега по Художественному фонду. Этот человек, некогда просивший у Роскина совета, написал донос: «Роскин подражает западному модернизму, его павильоны на ВСХВ — не социалистический реализм, а буржуазный формализм». Роскина исключили из списков на крупные заказы, его имя вычеркнули из титров фильмов, для которых он делал эскизы. Предатель занял его кабинет. Через десять лет, когда реабилитация свершилась, Роскин встретил предателя в коридоре Союза художников. Тот отвел глаза. Роскин молча прошел мимо, но вечером сжег в камине папку с доносом — не прощая, а очищая пространство.

Ученик: эхо вместо имени

Сергей Бархин, будущий сценограф, попал к Роскину в 1960-е, когда мастеру было уже за семьдесят. «Он не учил рисовать, — вспоминал Бархин, — он учил видеть пустоту. Говорил: «Пространство — это не то, что между линиями, а то, что держит линии вместе». Роскин заставлял учеников перерисовывать свои же старые плакаты, но не копировать, а переосмысливать. Он требовал, чтобы каждая линия имела температуру: холодная для войны, теплая для мира. Когда Бархин получил первую премию за театральную работу, он принес награду Роскину. Тот долго молчал, потом сказал: «Ты сделал это сам. Я только показал, где дверь».

Наследие: тишина Гран-при

Павильон «Главконсерв» на Всемирной выставке 1937 года в Париже получил Гран-при. Но в историю это вошло как успех советского дизайна — без упоминания автора. Роскин спроектировал его так, что стены, казалось, дышали, а витрины с консервными банками превратились в символ изобилия. Через 80 лет его имя всплыло в архивных справках. Коллеги удивлялись: «Тот самый Роскин, что делал плакаты и расписывал павильоны?». Он сам никогда не рассказывал о Гран-при. Только на вопрос внучки «Ты знаменит?» ответил: «Я — ремесленник, которому повезло с тишиной вокруг».

Он никогда не вставал на колени перед заказчиком, но кланялся каждой работе, как иконе.

Его линия — это мост между дореволюционной акварелью и советским плакатом, по которому мы до сих пор переходим в прошлое, чтобы понять настоящее.