Парфёнов Иван Андреевич

1 мая 1906 - 26 марта 1992

Иван Андреевич Парфёнов

1906 — 1992

Человек, которого видели другие

Кто-то называл его «кремлёвским голосом», кто-то — «тенью председателя». Он не любил громких титулов, но именно к его кабинету выстраивались очереди из тех, кто хотел быть услышанным на самом верху. В биографии этого человека нет эффектных прыжков с парашютом или героических одиночных акций — зато есть тихая, но абсолютная власть человека, который умел держать слово.

Учитель из провинции

Он родился в семье сельского учителя, который каждое утро начинал с чтения вслух «Что делать?» Чернышевского и вбивал в сына мысль: «Слово — это резец. Им можно вырезать или ранить». Этот учитель, Андрей Парфёнов-старший, стал первым строгим судьёй. Когда Иван в 1925 году написал своё первое письмо в уездный комитет партии, отец сказал: «Слог у тебя, как у коровы на льду — скользко и беспомощно. Перепиши тридцать три раза, пока не засияет». Иван переписывал. Упрямство, привитое настойчивым учителем, позже стало его визитной карточкой.

Соперник из Орла

В середине 1930-х, когда Парфёнов уже работал в аппарате ЦК, у него появился конкурент — Григорий Уваров, молодой и говорливый секретарь из Орла. Тот славился способностью за полчаса убедить кого угодно в чём угодно. Парфёнов же говорил медленно, с окающими нотками, но каждое его слово было выверено, как статья в Уголовном кодексе. Уваров однажды подшутил: «Иван, ты не говоришь, ты — ставишь диагноз». Но на заседаниях именно Парфёнова слушали, затаив дыхание. Соперник проиграл, когда понял: Иван не ищет эффекта, он ищет решения. Уваров уехал в Киров, а Парфёнов остался в Москве.

Любовь стенографистки

В 1941 году в его отдел пришла работать Нина, выпускница курсов стенографии. Она записывала его выступления и однажды, разбирая текст, заметила: «Иван Андреевич, вы в докладе о хлебозаготовках три раза повторили слово "необходимо". Словно уговариваете кого-то». Парфёнов улыбнулся впервые за полгода. Их роман был тихим, без свидетелей: она — моложе его на двадцать лет, он — уже «кремлёвский старик». Нина стала его единственным человеком, кому он доверял сомнения. Поговаривали, что именно она подсказала ему формулировку одного из ключевых постановлений 1947 года — о «недопустимости формализма в отчётности». Он запретил ей это кому-либо рассказывать. Она молчала до 1990-х.

Предатель Кириллов

В 1949 году, на пике карьеры, когда Парфёнов уже был председателем Совета Союза Верховного Совета СССР, его заместитель, Анатолий Кириллов, которого Иван лично привёл в аппарат, написал донос. Суть была проста: «Товарищ Парфёнов допускает либеральные трактовки при обсуждении пятилетнего плана». Кириллов ждал отставки начальника, но случилось иначе: Парфёнова перевели на менее заметную должность — в Министерство лёгкой промышленности. Позже, когда Кириллова арестовали за хищения, Парфёнов не стал мстить. Он лишь сказал: «Анатолий, ты предал не меня — ты предал дело». Кириллов плакал.

Ученик Егоров

Молодой инструктор из Свердловска, Сергей Егоров, попал в отдел Парфёнова в 1956 году. Ученик запомнил одну фразу учителя: «Никогда не пиши то, что боишься подписать. Если боишься — значит, либо ты не в теме, либо тема нечиста». Егоров десять лет ходил за Парфёновым, как за живым учебником. Когда в 1965 году Парфёнов ушёл на пенсию, Егоров стал начальником планового отдела. Он часто повторял фразу учителя молодым сотрудникам. Говорят, именно Егоров добился публикации мемуаров Парфёнова в 1988 году — последней книги, где тот описал «кухню» Верховного Совета без прикрас.

Память без бронзы

На его могиле нет дорогого памятника — только скромная плита с надписью «Иван Андреевич Парфёнов. Служил». В архивах хранятся его доклады, где он впервые ввёл термин «социальная справедливость» в контексте распределения товаров народного потребления. Ученики вспоминают: он не оставил после себя громких лозунгов, но оставил принцип «Сначала — люди, потом — цифры». В 1990-е, когда всё рушилось, бывшие подчинённые собирались у его дома на Старой площади, чтобы просто помолчать. Он тогда уже почти ослеп, но всё равно встречал их на пороге. Иван Андреевич ушёл тихо — так, как и жил: без пафоса, но с достоинством.

Память о нём — это тишина в зале заседаний, когда кто-то говорит правду.
Спасибо за то, что умел слушать даже тех, кого никто не слышал.