Назаркин Сергей Николаевич

14 ноября 1913 - 11 ноября 1979

Сергей Николаевич Назаркин
1913 — 1979

Тот, кто мог бы не воевать

В иной вселенной он мог бы родиться в семье лесничего где-нибудь под Смоленском, унаследовав от отца не страсть к тишине и картам, а скорее — к охоте и собакам. Или, наоборот, в семье обедневшего дворянина, где его учили бы читать по-французски до того, как сесть в седло. Но история выбрала иной маршрут: 1913 год, деревня Каменка, Кирсановский уезд, крестьянская изба. В этой избушке дёргался первый каприз судьбы — мальчик, который мог бы стать кем угодно, получил дар, переплавившийся позже в холодную ярость разведчика: дар не бояться темноты и уметь читать следы.

Детство, выжженное землёй

Если бы его отец не умер рано, Сергей, возможно, окончил бы церковно-приходскую школу, поступил в реальное училище — и война застала бы его за конторкой бухгалтера. Но отец ушёл, мать осталась одна, и мальчик с семи лет узнал, что такое пахота, когда лошадь выше тебя, а плуг вырывается из рук. К десяти годам он был уже не ребёнком, а маленьким мужиком, отвечающим за скотину и сено. Эта крестьянская жестокость к себе, переплавленная в выносливость, стала его первой наградой — задолго до того, как на груди зазвенели ордена.

От колхозной конюшни до разведки

В тридцать пятом, когда он пришёл служить, страна была другой — огромной, голодной, но всё ещё пахнущей полевыми травами. Он мог бы стать шофёром или артиллеристом. Но начальство заметило: парень с лошадью говорит на «ты» на каком-то древнем, зверином языке. Конная разведка — это не просто оседлать и скакать. Это умение затихнуть в логу, когда враг в двадцати шагах, и не дышать, пока не пройдут. Или вот так: в сорок четвёртом под Шяуляем, когда он, гвардии старший сержант, с тремя разведчиками захватил не просто «языка», а целый штабной документ с картами. За это дали орден Славы третьей степени. А мог бы и не дать — мог бы просто расстрелять, но документ показался важнее.

Три ордена, три шага к бессмертию

Кавалер ордена Славы не получает одну и ту же награду трижды случайно. Это три разных подвига, три разных дня, когда смерть ходила по пятам. Второй орден, уже Славы второй степени, он взял в Восточной Пруссии: мост, разведка, внезапная перестрелка, и он, перевязав раненого товарища, продолжает вести бой, пока не подойдут основные силы. Первый раз, когда его представили к высшей степени, — это уже Кёнигсберг, апрель сорок пятого. Он ворвался в дом, где засели автоматчики, и заставил замолчать их огневую точку, дав роте пройти. Указ о награждении пришёл в сорок восьмом, когда страна уже вовсю отстраивалась и забывала войну. Но он помнил: каждый его шаг в разведке мог быть последним, если бы он повернул не туда.

Характер из железного обруча

Те, кто знал его после войны, говорили: Сергей Николаевич не любил рассказывать о войне. Не потому, что стыдился, а потому, что считал это ремеслом, а не геройством. Он мог бы стать председателем колхоза или горкомхозовским начальником — был достаточно жёстким, чтобы командовать, и достаточно умным, чтобы не перегибать. Но он выбрал работу по хозяйству, тихую, без погон. В нём чувствовался этот надлом: человек, который привык ежесекундно решать, жить или умереть, теперь решал, куда поставить забор и где посеять рожь. Он не пил, не буянил, но в глазах его иногда проскальзывала та самая пустота, которую оставляет только окоп.

Память, которая не гремит

Он умер в ноябре семьдесят девятого, за три дня до своего шестьдесят шестого дня рождения. Если бы он дожил до девяностых, увидел бы, как рушится всё, за что он воевал. Но, возможно, он видел это и раньше: в глазах сыновей, которые не понимали, зачем их отцу эти три маленьких ордена на старой гимнастёрке. В Кирсанове, откуда он родом, есть улица, названная его именем, но мало кто из прохожих знает, как он выглядел. И всё-таки осталась запись: «Сергей Николаевич Назаркин, полный кавалер ордена Славы». Без лишних слов. Как он и любил.

Он мог бы не выжить в первой же разведке — но выжил и довёл до конца.
Он не искал славы, но слава сама нашла его сквозь порох и время.