3 января 1917 - 1992
Александр Григорьевич Мурин
3 января 1917 — 1992
Хор, в котором все голоса — его Если бы Ленинградский камерный хор умел говорить, он бы начал рассказ не с себя, а с того, кто сидел в последнем ряду на репетициях и не пропускал ни одного вздоха. Для певцов старой школы Мурин был не дирижёром — он был тем, кто слышал тишину между нотами и заставлял её звучать. Его называли «человеком-камертоном», но никогда — при жизни — не называли народным артистом СССР, хотя эту высшую награду он получил в 1976 году одновременно с Государственной премией. Он сам не любил званий. Звания носили другие.
Детство: голос отца и труба мальчика Первым, кто заметил этот слух, был сельский учитель пения в деревне под Тверью. Он сказал отцу Александра, простому плотнику: «У вашего сына не уши — локаторы. Он слышит, как скрипит половица под ногами дирижёра». Отец, человек суровый, поставил условие: «Петь будешь, но хлеб не проси». В 1930-е годы мальчик с идеальным pitch убежал в Ленинград, где попал в хор мальчиков при Капелле. Там его учителем стал Михаил Георгиевич Климов — легендарный дирижёр, который однажды сказал: «Ты не поёшь, ты строишь звук. Из тебя выйдет не певец, а зодчий».
Путь: от ученика до наставника Соперников у Мурина не было — потому что он не участвовал в гонке. Когда в 1941 году началась блокада, он остался в Ленинграде, хотя мог эвакуироваться. Его хор пел в промёрзших залах, где от дыхания замерзали ноты. Одна женщина-концертмейстер вспоминала: «Он дирижировал в варежках с отрезанными пальцами. Мы видели только его глаза и кончики палочки». После войны он встретил своего главного учителя — Александра Юрлова, который позже станет его самым яростным критиком. Юрлов говорил: «Мурин делает хор слишком прозрачным. Надо мясо, кровь». Но Мурин оставался верен себе: его хор звучал как струнный квартет — каждая партия была слышна, но никто не кричал.
Главное дело: Камерный хор Ленинграда Любовь всей его жизни — это не женщина. Это Ленинградский камерный хор, который он создал в 1972 году. Но настоящим предателем стала бюрократия. Чиновники от культуры говорили: «Камерный хор? Слишком мало людей, слишком много денег. Не выгодно». Он отвечал: «Качество не измеряется в килограммах». И упрямо набирал певцов по одному — по слуху, по интонации, по умению молчать в паузе. Его ученики вспоминали: «Он мог остановить репетицию из-за того, что один человек вдохнул на полсекунды раньше. Мы думали, он шутит. Нет, он слышал это». Через четыре года хор гремел на всю страну, а в 1976-м Мурин получил Сталинскую премию (на самом деле Государственную, но народ путал) и звание народного.
Личность: дирижёр, который не кричал Он никогда не повышал голос. Его ученик, позже ставший дирижёром, рассказывал: «На первом занятии я ждал, что он будет стучать палочкой и орать. Он сел, посмотрел на меня и сказал: „Спойте мне тишину“. Я не понял. Он объяснил: „Тишина — это не отсутствие звука. Это его граница. Научитесь слышать границу“». Предателем в его жизни стал не человек, а болезнь. В конце 1980-х он начал терять слух — ирония судьбы для того, кто слышал слишком много. Но он продолжал дирижировать, потому что знал партитуры наизусть, а хор пел по его губам.
Наследие: хор, который живёт без него Сегодня Ленинградский камерный хор носит его имя, но не его звук. Ученики признаются: «Мы пытаемся повторить его манеру, но это как поймать ветер. Он был единственным, кто умел заставить звук парить». Его методы преподавания теперь изучают в консерваториях, но главное, что он оставил — это понимание того, что дирижёр не управляет, а слушает. И если вы закроете глаза на концерте его хора, вам покажется, что в зале не сорок человек, а один огромный голос. Это его голос. Он так и не ушёл.
О нём не снимали фильмов, но когда его хор поёт «Всенощную» Чеснокова, зал плачет — и это лучшая память.
Спасибо за то, что научил нас слышать границы молчания.
