Левитов Александр Иванович

20 августа 1835 - 4 января 1877

Александр Иванович Левитов
1835 — 1877

Человек дороги

Он пришел в русскую литературу как странник, с котомкой за плечами и пылью уездных трактов на сапогах. Его проза — это не кабинетное сочинительство, а долгий, изнурительный путь по самой гуще народной жизни, которую он знал не по книгам, а по собственным, истерзанным ногам и голодному желудку. Левитов стал летописцем той России, что оставалась за кадром парадных портретов эпохи, — России постоялых дворов, ночлежек, больничных палат и бесконечных дорог, ведущих в никуда.

Дворянское гнездо, осиротевшее

Его корни, казалось бы, сулили иную судьбу: семья дьячка в селе Добром Лебедянского уезда. Детство было овеяно тихим миром церковной ограды, запахом ладана и книжной премудрости, которую отец надеялся передать сыну. Но этот хрупкий мир рухнул рано и бесповоротно. Смерть отца, а затем и матери оставила мальчика сиротой, вырвав из-под сени домашнего уюта и бросив в холодные воды семинарии. Та Тамбовская губерния, которую он позже будет описывать с такой пронзительной нежностью и болью, навсегда осталась для него потерянным раем, точкой невозврата. Голодное, унизительное существование семинариста стало его первой школой страдания и первой дорогой — бегства из ненавистных стен.

Университеты скитаний

Бежал он не к славе, а к свободе, которая обернулась новой несвободой — нищетой. Его становление — это путь без определенного маршрута. Он был и сельским учителем, и переписчиком, и фельдшером, но главным его занятием были скитания. Пешком, за гроши, а часто и вовсе без копейки, он исходил центральную Россию, ночуя в рабочих казармах, в крестьянских избах, в городских трущобах. Эта жизнь «на дне» и стала его главным университетом. Он не изучал народ со стороны, как многие его современники-народники, — он сам был его частью, его самой горькой, обездоленной частью. Каждая повесть, каждый очерк рождались из лично пережитого холода, голода и отчаяния.

Правда, выстраданная шаг за шагом

Его главное дело — литература — было не профессией, а необходимостью, способом выговорить накопившуюся боль и запечатлеть ту правду, которую он видел. «Московские норы и трущобы», «Расправа», «Горе сел, дорог и городов» — эти произведения читались как репортажи из самого сердца народной тьмы. Его проза лишена пафоса и красивости; она нервна, обрывиста, насыщена живой, подчас грубой речью улицы. Он писал о босяках, мастеровых, опустившихся чиновниках, странниках — о всех тех, кого общество предпочитало не замечать. Его народничество было не теорией, а кровоточащей раной, вынесенной из собственного опыта.

Душа, не знавшая покоя

Личность его была трагически надломлена скитальчеством и нуждой. Он был человеком обостренной чувствительности, легко ранимым и при этом обладавшим страстным, беспокойным характером. Нищета, неустроенность, постоянные унижения подтачивали его здоровье и дух. В его характере не было ни капли приспособленчества, он не умел идти на компромиссы с миром, который причинил ему столько боли. Эта внутренняя гордость и неприкаянность гнали его с места на место и в конце концов сожгли его жизнь на ветру российских дорог.

Свеча, сгоревшая до рассвета

Наследие Левитова — это не громкая слава, а тихий, но пронзительный голос, вплетенный в хор русской «униженной и оскорбленной» литературы. Он не успел написать большого, итогового романа, его талант раскрылся в очерках и рассказах, как вспышки света во тьме. Он показал ту Россию, которая была скрыта за фасадом империи, и сделал это с такой достоверностью, которая доступна лишь свидетелю и участнику. Его путь оборвался рано, в сорок один год, в полной нищете и забвении, будто свеча, сгоревшая до рассвета.

Память о нем живет в шуме дождя за окном ночлежки и в пыли бесконечной дороги.
Благодарим за честность, купленную ценою всей жизни.