Левин Юрий Абрамович

20 сентября 1917 - 9 июля 2008

Юрий Абрамович Левин
1917 — 2008

Человек, который слышал, как плачет бумага
В тесной комнатке областной редакции, где пахло типографской краской и махоркой, его всегда можно было узнать по походке — стремительной, но с легкой хромотой, памятью о давнем ранении. Он не ходил, а летел над продавленным линолеумом, размахивая папкой с гранками. Когда Юрий Абрамович садился за стол, то первым делом не смотрел в текст, а прижимал листок к уху, будто прислушиваясь к его пульсу. «Бумага, — говорил он, — плачет, если слова лживы. А правду она поет». Так начинался каждый его рабочий день, так началась и его жизнь, ставшая сплавом военной кости и журналистского пера.

Тетради уральского мальчика
В Свердловске, на улице, где в палисадниках цвели мальвы, мальчик Юра впервые увидел, как отец чинит перьевую ручку. Ему было шесть, и он не знал, что эта ручка станет его оружием. Уже в школе он записывал все: как пахнет первый снег, какие узоры рисует мороз на окнах, и даже споры соседей на лестничной клетке. Он любил сидеть в читальном зале публичной библиотеки имени Белинского, где пахло пылью и вечностью, и переписывать отрывки из любимых книг в толстую конторскую книгу. Никто не учил его видеть мир как сплошной сюжет — это было врожденное чутье, дар смотреть на обыденность и находить в ней драму.

От окопов до редакторского кабинета
Когда началась война, он не пошел в атаку с винтовкой наперевес. Его отправили военкором — писать. Он писал под свист пуль, в землянках, на клочках бумаги, вырванных из полевых блокнотов. В его заметках не было пафоса «великих побед», только пот, кровь и тихая злость солдата, который не хочет умирать. После войны, демобилизовавшись в звании полковника, он вернулся к своему главному делу уже не как репортер с передовой, а как летописец человеческих судеб. «Журналист, — говорил он молодым коллегам, затягиваясь папиросой, — это тот же разведчик. Только в тылу жизни».

Главная книга длиною в жизнь
Он писал медленно, со вкусом, словно вырезал каждое слово по трафарету. Его повести и очерки были похожи на уральский малахит — тяжелые, глубокие, с прожилками боли и надежды. Он стал членом Союза писателей, но никогда не кичился этим званием. Его наградили премией Бажова — за умение слышать голос Урала, его каменный шепот и заводской гул. А премия имени Кузнецова была ему дорога вдвойне: ее давали за правду о войне, за ту самую, от которой у него до сих пор ныла раненая нога в сырую погоду. В каждом его рассказе жил один и тот же герой — простой человек, который не ждет наград, а просто делает свое дело.

Характер, закаленный войной
Он был резок, иногда даже груб. Не терпел пустых слов и лести. Если статья ему не нравилась, он мог разорвать её прямо перед автором, не повышая голоса, но с такой ледяной вежливостью, что провинившийся чувствовал себя хуже, чем под прицелом. Но все знали: если у тебя беда, Юрий Абрамович отдаст последнюю папиросу, снимет с себя китель и не спросит, когда вернешь. Его смех — хриплый, заливистый — был слышен в коридоре за минуту до того, как он сам появлялся в дверях. Он смеялся громко, потому что слишком много видел смерти, чтобы бояться жизни.

Когда закрылась последняя страница
Он ушел в девяносто лет, тихо, во сне, оставив после себя не только книги, но и целую вселенную уральских судеб, которую он впустил в себя и переплавил в слова. Говорят, в день его похорон в редакцию залетела синица и села на его пустой стул. Секретарша заплакала, а старый корректор перекрестился и сказал: «Это душа бумаги плачет по своему главному чтецу».

Спасибо за каждое услышанное слово правды.