25 августа 1962 - 23 июля 2014
Андрей Николаевич Коваль
1962 — 2014
Звук, разрезающий тишинуГде-то в московской коммуналке, в комнате, заставленной книгами до потолка, звучит голос. Низкий, чуть с хрипотцой, он читает стихи. Но не свои — чужие. Он переводит с итальянского, с испанского, с французского, но делает это так, будто сам автор только что вышел за дверь за папиросой и скоро вернется. Воздух в комнате спертый от табачного дыма и воска, на столе — чашка остывшего чая и стопка словарей. Это не кабинет ученого, это келья поэта, где каждое слово, прежде чем быть записанным, проживается до костного мозга. Андрей Коваль сидит в старом кресле, прикрыв глаза, и шепчет строки на языке, который для него роднее русского. Он не просто переводчик — он медиум, через которого говорит чужая культура.
Детство на границе двух мировОн родился в Иванове, городе ткачих и красных фабрик, но его душа с детства искала иных ландшафтов. Отец — военный, мать — библиотекарь. Именно в библиотеке матери, среди пыльных томов, мальчик впервые услышал музыку чужой речи. Итальянский стал первым потрясением. Ему казалось, что слова «amore» и «vento» пахнут морем и апельсинами, а не текстильной пылью. Школа не давала ответов на вопросы, которые он носил в себе. Он читал Данте в подлиннике, запинаясь о каждое слово, но чувствуя, как под пальцами прорастает корнями бессмертный «ад». Уже тогда, в тихом Иванове, он стал чужим среди своих — молчаливым, задумчивым, с книгой вместо обеда.
Путь в лабиринтах языкаРешение пришло не сразу, но было неотвратимым. Он уехал в Москву, поступил на филологический факультет МГУ. Латынь, греческий, романские языки — он поглощал их, как иссохшая земля воду. Но Коваль не хотел быть просто академическим филологом, который знает, как устроено предложение на санскрите. Ему нужно было дышать в унисон с поэтом. Его наставниками стали не профессора, а старые книги и бессонные ночи. Он брался за самых сложных авторов — за тех, кого в России почти не знали. Переводил Сальваторе Квазимодо, Эудженио Монтале, но с особым трепетом относился к испанцам и латиноамериканцам. Хорхе Луис Борхес в его переводах зазвучал не как эрудит из библиотеки, а как слепой пророк, осязающий вечность.
Главное дело жизни — голос «другого»Коваль не был поэтом в классическом смысле, хотя писал стихи. Он стал голосом тех, кто не мог заговорить по-русски. Его magnum opus — перевод «Ада» Данте Алигьери. Он работал над ним годами, шлифуя каждую терцину, добиваясь того, чтобы жар итальянской преисподней обжигал русскую кожу. Но настоящим взрывом стали его переводы «Поэта в Нью-Йорке» Федерико Гарсиа Лорки и, особенно, стихов Хуана Рамона Хименеса. Он умел передать не просто смысл, а ритм, цвет, боль. Читатель «Платеро и я» в переводе Коваля слышал не просто историю про ослика — он слышал испанскую гармонию, растворенную в каждой фразе.
Человек между строкОн был замкнут, не любил шумных премий и литературных тусовок. Друзья вспоминали его как человека, который мог молчать часами, а потом сказать одну фразу, которая переворачивала все. Его комната в Москве была проходным двором для книг — они лежали стопками на полу, на подоконнике, под кроватью. Он не гнался за славой. Жил скромно, почти аскетично. Единственной роскошью были книги и редкие пластинки с оперой. Коваль обладал редкой способностью исчезать в тексте, превращаясь в чистую энергию перевода. Он говорил: «Поэт не умирает, он переходит в другой язык».
Наследие, оставленное в воздухе23 июля 2014 года его не стало. Москва, лето, душный воздух. Он ушел тихо, как и жил. Но строчки, которые он спас от молчания, остались. В каждом томе Данте, в каждом сборнике испанских поэтов, изданном в России, слышен его голос — низкий, с хрипотцой, читающий так, будто автор только что вышел за дверь.
Он подарил нам чужую речь, которая стала родной.
Спасибо за то, что ты прожил свою жизнь не для себя, а для тишины между слов.
