Кашкин Юрий Петрович

12 февраля 1914 - 18 ноября 1990

Юрий Петрович Кашкин

1914 — 1990

Запах соли и махорки

Солёный ветер осыпает мелкой изморозью щеку. Где-то над Чёрным морем разрывается ночь, но здесь, на бронекатере, тишина стоит такая, что слышно, как на зубах скрипит песок. Старшина первой статьи вытирает рукавом бушлата прицел и смотрит на тёмную воду — она пахнет йодом, железом и близкой смертью. Никто из экипажа не знает, вернётся ли он к рассвету. Но этот человек уже привык выбираться оттуда, откуда не возвращаются.

🏚 Деревенский рассвет над Окой

Он родился в феврале, когда сугробы под Калугой достают до подоконников, а вода в колодце затягивается ледяной коркой. Крестьянский мальчишка с твёрдым, как жердь, характером — семья жила скудно, и каждый кусок хлеба приходилось отвоёвывать у земли. К тридцатым годам он уже знал цену мозолям: работал на стройках, таскал брёвна, клал стены. Никто тогда не мог предположить, что обыкновенный сельский парень станет человеком, чьё имя впишут в списки навечно.

Свинец и вода

Война застала его не в окопе, а на палубе. Кашкин попал в морскую пехоту — туда, где люди стоят насмерть, а противник превосходит числом. Он воевал на Чёрном море, под Новороссийском, на Малой земле. Там, в аду из стали и воды, он не дрогнул. Три ордена Славы — это не награды, это зарубки на жизни. Каждый раз, когда командир отдавал приказ, Кашкин делал шаг вперёд, туда, где пули свистят громче приказа. Он поднимал бойцов в атаку, вытаскивал раненых из-под огня, подавал пример, который не напишешь в уставе. Его уважали не за звание, а за то, что в нём не было ни капли фальши.

Ордена как шрамы

Он был из тех, кто не говорит красиво, а делает тихо. В нём не было позы, не было желания выслужиться. Высокий, с посечёнными ветром руками и прямым взглядом, Кашкин нёс службу не ради медалей, а ради тех, кто слева и справа. Солдаты за ним шли, потому что верили — этот не бросит. После войны, когда пальцы ещё помнили холод оружия, а в ушах звенел гул катеров, он вернулся к мирной жизни, как возвращаются после долгой дороги: без лишних слов, с благодарностью за каждый прожитый день.

Тишина после шторма

Он дожил до глубокой седины. Ушёл в ноябре, когда земля уже промёрзла, а небо над Калугой стояло низкое и серое, как палуба бронекатера перед боем. В доме на стене остались три ордена — три огонька его судьбы. В военкоматах и музеях его имя произносят шёпотом, с уважением. Но главная память — не в наградных листах. Она в том, как сыновья и внуки тех, кого он вытащил из огня, до сих пор живут, дышат, строят дома.

Останься в памяти берегом, к которому пристают уставшие.
Спасибо за тишину, которую ты добыл для нас ценою своей.