Кальченко Никифор Тимофеевич

27 января 1906 - 14 мая 1989

Никифор Тимофеевич Кальченко
27 января 1906 — 14 мая 1989

Другая ветка судьбы
Если бы барская усадьба в Костобоброве не сгорела дотла за двадцать лет до его рождения, если бы отец, батрачивший на помещика, сумел выбиться в люди — может, Никифор Кальченко так и остался бы в Черниговской губернии. Стал бы зажиточным хозяином, вожаком сельской общины, а может, и земским врачом, каких знала Россия до семнадцатого года. Но история распорядилась жестоко и планово: сожгла старый мир, чтобы из пепла поднять нового человека.

Истоки, которых не было
Ему не дано было выбрать родину: малая отчина в селе Костобобров, где земля пахла не чернозёмом, а потом батрацкого труда. Вместо дворянской усадьбы — землянка, вместо гимназии — церковно-приходская школа с одним учебником на пятерых. Но могло ли быть иначе? Если бы не Первая мировая, не Гражданская, не коллективизация — отец Тимофей, возможно, скопил бы на собственную десятину. Однако двадцатые годы не оставляли выбора: либо ты впрягаешься в социалистическое строительство, либо тебя перемалывает жерновами эпохи.

Дорога, прочерченная партией
Из школы — сразу в райком комсомола. Семнадцатилетний парень, который должен был пасти коров, вместо этого учит крестьян читать лозунги и сеять озимые по новым агронормам. Другое время — другая страна: в буржуазной Польше его ровесники шли в костёлы, в эмигрантской Франции — гнули спины на заводах. А Никифор Кальченко шагал вверх: инструктор, заведующий орготделом, секретарь райкома. Ирония судьбы — бывший батрак становится тем, кто решает судьбы тысяч таких же батраков.

Хозяин советской Украины
К сорока годам — председатель Совнаркома УССР. Кабинет в Киеве, доклады в Москве, подпись под директивами, которые меняли карту республики. Он мог бы быть промышленником в Харькове — но стал первым лицом правительства. Под его началом восстанавливали Донбасс, строили «Азовсталь», засевали целину чернозёмных степей. Если бы не война — может, остался бы в тени Чернобыля, тихим хозяйственником. Но послевоенная Украина требовала стали и хлеба, и Кальченко давал их, вырывая у разрухи каждый центнер.

Человек системы
В нём уживались черниговская основательность и сталинская вышколенность. Он не был интриганом — был исполнителем, но исполнителем высшей пробы. В дневниках не оставил мемуаров, не писал покаянных писем в ЦК. На официальных портретах — сухой, подтянутый, с лёгкой тенью усталости за очками в роговой оправе. Другая жизнь — в эмиграции, в науке, в литературе — могла бы сделать из него философа или поэта. Но он выбрал (или за него выбрали) партийную стезю: власть как служение, служение как обет молчания.

Наследие бетона и дат
Остались заводы, электростанции, элеваторы. Остался посмертный портрет в чёрной рамке на страницах «Правды». И одна короткая строчка в энциклопедии: «Государственный и партийный деятель». Если бы он жил в другое время — его именем называли бы проспекты, ставили бы памятники на площадях. Но время стёрло личное, оставив лишь функцию: «предсовнаркома», «секретарь», «член ЦК». Ни музея в Костобоброве, ни школы его имени. Только архивные папки с отчётами, где вместо души — проценты выполнения плана.

Мы не знаем, о чём он молчал, глядя на весенний Днепр.
Спасибо за то, что поднимал страну из руин, даже если эта страна уже не та.