Илюшин Александр Анатольевич

12 февраля 1940 - 19 ноября 2016

Александр Анатольевич Илюшин
1940 — 2016

Запах праздника, которого не было

В московской квартире пахнет мандаринами и мастикой. На столе — стопка тонких книг, перевязанных бечевкой. Мальчик с острыми локтями развязывает узел, и в нос бьет запах типографской краски, смешанный с сухой пылью чердака. Это не его книги — это книги отца, филолога, чьи лекции студенты записывают на клочках бумаги, боясь проронить слово. В углу — патефон, на котором крутят Шуберта. Звук хрипит, но мальчик слышит в нем что-то важное, почти осязаемое — ритм, который позже станет его метром. Никто не знает, что через десять лет этот подросток начнет переводить Овидия, а через двадцать — напишет стихи, которые прочтут в «Новом мире».

Детство, пропитанное слогами

Он родился в Москве, в семье, где книги были не просто вещью, а воздухом. Отец — филолог-классик, мать — преподавательница. Александр рано научился читать, но не по букварю, а по корешкам — «Илиада» в переводе Гнедича, «Энеида» в подлиннике, латинский алфавит, нацарапанный на полях старых тетрадей. В школе его называли «ходячей энциклопедией», но не за заученные даты, а за то, как он мог процитировать Горация наизусть, не заглядывая в книгу. Война отняла у него отца, но оставила библиотеку — тысячи страниц, которые он перелистывал, как карты судьбы.

Путь на ощупь: от филологии к стихам

Окончив школу с золотой медалью, он поступил на филологический факультет МГУ. Там его заметил профессор, который сказал: «У вас вкус к слову, как у слепого — к форме». И Александр начал переводить — сначала античных авторов, потом итальянских, французских. Его переводы Овидия и Катулла стали откровением: он не просто передавал смысл, он находил русские эквиваленты латинской метрике, заставляя древних поэтов звучать по-новому. Но параллельно в ящике стола копились его собственные стихи — короткие, плотные, как удары пульса, которые он никому не показывал.

Главное дело: слово как материя

В 1960-е он защитил кандидатскую диссертацию о поэтике Овидия — и сразу получил приглашение работать в Институте мировой литературы. Его монографии «Античная поэтика» и «Слово и смысл» стали библиографической редкостью: их переписывали от руки, размножали на ксероксах. Но настоящая слава пришла к нему в 1990-е, когда вышли его переводы «Метаморфоз» Овидия — пятьсот страниц, которые он готовил двадцать лет. Критики писали: «Илюшин возвращает нам античность не как музейный экспонат, а как живую речь». Однако сам он считал главным делом жизни свою поэзию. Сборник «Стихотворения» (2001) получил премию «Москва — Пен-клуб», а поэма «Песок и ветер» была названа «энциклопедией советского абсурда». Его стихи — смесь античной ясности и русской тоски: «Я жил в эпоху, когда слова / Стирались, как песок с ладони».

Личность: тишина в грохоте эпох

Он был человеком тихим, почти невидимым. Не любил публичных чтений, избегал телевидения, но отвечал на каждое письмо начинающих поэтов — каллиграфическим почерком, на желтой бумаге. Коллеги вспоминают: «Он мог молчать целый вечер, а потом сказать одну фразу, которая переворачивала всё». Его кабинет был завален папками с латинскими текстами, и только один стул оставался свободным — для того, кто придет за советом. В последние годы он работал над переводом «Энеиды» — и умер, оставив черновик на столе.

Наследие: тень, упавшая на будущее

Сегодня его имя знают немногие — только те, кто изучает античность или пишет стихи. Но его переводы живут: их читают студенты, их цитируют поэты, их используют в театральных постановках. Его собственная поэзия — как песок, просыпанный сквозь пальцы: ее почти не изучают, но она есть в каждом сборнике, который кто-то берет с полки. Он не оставил школы, не создал кружка — только книги, которые ждут своего читателя.

Память — это когда строки становятся дыханием.
Спасибо, что научил нас слышать голоса тех, кто молчал две тысячи лет.