Губанов Леонид Георгиевич

20 июля 1946 - 8 сентября 1983

Леонид Георгиевич Губанов
1946 — 1983

По ком звонит колокол СМОГа
Его имя не произносили на заседаниях Союза писателей, зато шептали в кухнях и прокуренных подвалах. Для учителя, поэта Арсения Тарковского, он был последним всплеском лирической стихии, которая уже казалась похороненной под асфальтом соцреализма. Тарковский, разглядевший в юнце не подражателя, а равного, подарил ему строку, которая стала заклинанием: «Слово — это поступок». Для Марии Петровны, его матери, он оставался мальчиком, который писал стихи ночами, а днём исчезал, чтобы через час вернуться с «Опавшими листьями» Розанова в кармане — украденными, конечно, потому что денег на книги не было никогда.

Лестница, ведущая вниз
Соперники, те, кто учился с ним в Литинституте, помнят другое: первого курса хватило. Через полгода Губанова выгнали за «идеологически вредные стихи». Для них он был задирой, мальчишкой, который принёс на семинар поэму, где Радищев ехал не из Петербурга в Москву, а из ада в рай. Для КГБ он стал фигурой, за которой следили, — не столько из-за политики, сколько из-за масштаба. Когда Губанов собрал вокруг себя СМОГ (Смелость, Мысль, Образ, Глубина), для власти это прозвучало вызовом. Студенты, те, кто заглядывал на его чтения в Политехнический, запомнили другое: электрический разряд в зале, когда он читал «Полину» — поэму о любви и смерти, которую никто не решался печатать.

Кисть, оставившая след
Любовь в его жизни была одна, и имя ей — свобода. Для художников-авангардистов, с кем он оформлял выставки в кафе «Синяя птица» или в ДК МЭЛЗ, Губанов был двойным агентом: писал пронзительные стихи, но при этом зарабатывал на жизнь, расписывая стены для госзаказов — детские сады, санатории. Предатели, те, кто его «сдавал», потом долго не могли смотреть в глаза его друзьям. Но было и ученичество — в нём самом. Историк литературы, профессор Игорь Волгин вспоминал: Леонид мог прийти нищим, без копейки, но с новой поэмой в десять страниц. Он не просил, он дарил. Для молодых поэтов 1970-х — Дмитрия Пригова, Юрия Мамлеева — он был мостом между запрещённым Серебряным веком и тем, что ещё не родилось.

Стеклянный человек на ветру
Его личность была тяжёлой, как гранит, и хрупкой, как витраж. Друзья — поэт Илья Бокштейн, художник Сергей Мильченко — помнят, как он мог разрыдаться над строчкой Мандельштама, а через час пойти буянить в ресторан. Алкоголь стал его вторым «я» и его палачом. Врачи, те, кто пытался его лечить, разводили руками: он не хотел выживать, он хотел договаривать. Говорят, за месяц до смерти он, стоя на крыше какого-то заброшенного здания, прокричал прохожему: «Меня завтра не будет!» Прохожий не поверил.

Наследие, обожжённое временем
Губанов ушёл на пике, в 37 лет — мистическая цифра для поэта. После его смерти осталась папка с ненапечатанными стихами — «Сердце, пристегнутое к звёздам». Для следующего поколения — Евгения Евтушенко, который позже издал его книгу, — он стал символом того, как гений может сгореть, не оставив пепла в официальной печати. Его СМОГ развалился, но его участники — Владимир Алейников, Сергей Чудаков — разнесли его стиль по всей русской поэзии 1980-х. Сегодня библиофилы ищут его машинописные сборники как священные артефакты.

Жил так, словно каждое слово было последним.
Пусть его стихи, наконец, найдут того, кто их прочтёт вслух.