Гребенюк Фёдор Николаевич

17 февраля 1913 - 8 января 1983

Фёдор Николаевич Гребенюк
1913 — 1983

Взгляд из хутора

Вот уже который год я вспоминаю, как приметил его впервые в хуторе под Краснодаром. Он не был ни громогласным, ни заметным в толпе. Среднего роста, с чуть сутулыми плечами, с руками, которые, казалось, никогда не знали покоя. Фёдор Николаевич был из тех людей, про кого говорят: «земля держится». В его облике чувствовалась та самая кряжистая, терпеливая сила, что идёт от предков, от казачьего корня. Он не носил орденов напоказ при жизни, но на его гимнастёрке, бывало, поблёскивали три солдатских Георгия — знак огненной доблести. Позже я узнал, что эта тихая стать, эта способность держаться в тени и были его главным оружием.

🕯 Начало у станичного плетня

Родился он в семье, где каждый день был трудом. Истинный кубанский казак, он впитал с молоком матери любовь к коню и шашке, но более того — к земле. Я часто видел его в поле, задолго до войны: он правил плугом, и борозды выходили ровными, будто прочерченные по нитке. Он не мечтал о подвигах. Он просто знал, что если нужно — встанет и сделает. Эта хватка, эта привычка к нелёгкой работе и станет его главным козырем, когда придёт беда. В нём не было ни тени позы, ни капли рисовки — только спокойная уверенность человека, который умеет стрелять без промаха и ходить по краю пропасти, не теряя равновесия.

Пластунская хватка

Настоящего Фёдора Николаевича я увидел уже на фронте. Он служил в пластунской сотне 193-го полка. Эти казаки — особая порода, те, что спешиваются и идут в бой пешими, но с душой конника. Старшина Гребенюк был для них не командой, а отцом. Помню один случай: ночью, под проливным дождём, нужно было взять высоту. Немцы сидели в окопах, прошивая каждый метр. Фёдор Николаевич не стал кричать «Вперёд!». Он просто взял автомат, перекрестился и, пригибаясь, пошёл первым. За ним, как за живым щитом, двинулась вся сотня. Он не бросался на амбразуры, он брал числом не грубой силы, а расчёта. В атаке он был вездесущ: то вытащит раненого из-под огня, то подаст патроны, то сам, прицелившись, снимет пулемётчика. За эти бои его и отметили тремя орденами Славы. Я видел, как вручали ему награды: он стоял, потупив взор, и перебирал пальцами край шинели, словно ему было неловко за эту шумиху. «Я не за награды воевал, — скажет он потом, — я за землю нашу». И в этом была вся его суть.

Человек с пашни

После войны я застал его уже стариком, но он не изменился. Фронтовые ордена лежали в коробочке, а сам он, как и прежде, пропадал в поле или возился с конями. Он не любил рассказывать о войне. Скажет бывало: «Война — это грязь и кровь, что там вспоминать». И уйдёт в сад поправлять забор. Он был удивительно цельным: не умел лукавить, ненавидел суету и пустые слова. Его уважали не за награды, а за то, что он никогда не ставил себя выше других. На колхозных собраниях он сидел в последнем ряду и молчал, но если просили совета — отвечал коротко и точно, как на войне давал команды. В нём не было ни капли той показной бравады, что так часто встречается у бывших фронтовиков. Он остался простым казаком, который сделал своё дело и вернулся к плугу.

Память на кургане

Фёдора Николаевича не стало в январе 83-го. Провожали его всем хутором. Гроб несли на руках, и станичники, сняв шапки, кланялись земле, которую он так любил. На погосте, на простом обелиске, выбили три звезды — по числу его орденов. Я часто прихожу к этому камню. Вокруг шумит пшеница, той самой, что он сеял. И мне кажется, что он не ушёл, а просто растворился в этом поле, в этом небе над Кубанью. Он был солдатом, каких тысячи, но именно такие, неслышные и несгибаемые, и вынесли на своих плечах ту страшную войну.

Поклон тебе, казак, до самой земли.
Спасибо, что жизнь твоя стала для нас тихим светом в окне.