Эфрос Анатолий Васильевич

20 сентября 1925 - 13 января 1987

Анатолий Васильевич Эфрос

1925 — 1987

Последний акт

Тринадцатого января 1987 года инфаркт оборвал жизнь Анатолия Эфроса. Он умер за рабочим столом. В тот день он не репетировал, не стоял у станка, не сжимал в руке карандаш, привычно расчерчивая мизансцены. Он просто остановился. Трагедия в том, что последние годы его травили, вытесняли, заставляли чувствовать себя лишним. Его последний театр — «Современник» — стал для него заточением и крестом. Огромный режиссёрский дар угас в атмосфере травли и непонимания. Смерть настигла его не на сцене, а в кабинете, в тишине, за которой стояла многолетняя война с системой.

Детство и родители

Он появился на свет в Харькове, в семье, где слово «искусство» было не пустым звуком. Отец — инженер-строитель, мать — корректор в типографии. Дом был полон книг, споров, напряжения. Война разметала семью. Эфрос, ещё подростком, оказался в эвакуации. Там, в Перми, он впервые попал в театр — не зрителем, а учеником студии при драматическом театре. Этот опыт оказался сильнее любой профессии. Он заболел сценой навсегда. Вернувшись в Москву, поступил в Школу-студию МХАТ, где его учителями стали великие — Кедров, Топорков. Но Эфрос не хотел быть копией. Он искал свой язык.

Путь к себе

После института — распределение в Центральный детский театр. Казалось бы, «несерьёзное» место. Но именно там Эфрос создал свой первый шедевр — «В добрый час!» Розова. Успех был оглушительным. Его спектакли — «Друг мой, Колька!», «Страница жизни» — ломали советскую скуку. Режиссёр умел говорить с молодыми на равных, без фальши. Потом был Театр имени Ленинского комсомола. Там он поставил «Женитьбу» Гоголя, «Чайку» Чехова. Зрители ломились в зал. Критики хмурились. Эфрос нарушал правила — снимал со спектакля пафос, оставлял нерв, воздух, боль. Его называли «режиссёром для умных».

Главное дело — борьба за правду

Его настоящий взлёт и крест — это Театр на Малой Бронной. С 1967 года Эфрос стал его главным режиссёром. Здесь он поставил «Ромео и Джульетту», «Дон Жуана», «Три сестры». Каждый спектакль становился событием. Он работал с актёрами, как скульптор с глиной. Ольга Яковлева, Лев Дуров, Михаил Козаков — все они преображались в его руках. Эфрос умел слышать тишину. Его «Отелло» потрясал не страстью, а тоской. Его «Вишнёвый сад» был не прощанием с имением, а прощанием с жизнью. Но власть не прощала ему инаковости. Его выжили с Малой Бронной. Он уходил, возвращался, снова уходил. Снимал кино — «В пятницу, ровно в 14:00», «Вкус халвы». Писал книги — «Профессия: режиссёр», «Репетиция — любовь моя». Но театр оставался главной раной.

Личность и характер

Эфрос был сложным человеком. Молчаливый, замкнутый, с печальными глазами. Он не умел льстить, пробивать, договариваться. Его оружием был взгляд и жест. Он мог сидеть на репетиции неподвижно, а потом вдруг показать актёру один-единственный шаг — и сцена оживала. Он требовал абсолютной искренности. Не терпел фальши ни на сцене, ни в жизни. Его уважали, боялись, обожали. Он не был бунтарём в открытую. Он просто делал своё дело честно. Этого хватило, чтобы нажить врагов на всю жизнь.

Наследие

Эфроса нет уже почти сорок лет. А его спектакли — «Женитьба», «Чайка», «Три сестры» — живут в записях, в воспоминаниях, в крови тех, кто их видел. Он научил советский театр дышать по-человечески, а не по-плакатному. Его книги — учебник для режиссёров всего мира. Его имя — символ честности, ума и трагедии. Он проиграл войну с системой, но выиграл время. Зрители помнят его не как изгоя, а как мастера, который умел превращать сцену в душу.

Память

Его смерть — не финал, а тишина перед тем, как свет рампы снова зажжётся. В каждом спектакле, где актёр делает шаг не по шаблону, а по правде, живёт Эфрос.

Благодарность

Спасибо за то, что научил нас видеть «Чайку» не как хрестоматийную драму, а как самую горькую историю любви на свете.