24 апреля 1917 - 21 февраля 2003
Нина Александровна Дмитриева
1917 — 2003
Ученая дама из другого времениВ коммунальных коридорах и прокуренных редакциях шестидесятых её узнавали сразу — не по громкому голосу, а по той особенной, почти забытой манере держать спину, словно она только что сошла с портрета кисти Брюллова. Нина Александровна Дмитриева носила свою эрудицию так же естественно, как другие носят шляпку или перчатки — не напоказ, но с врожденным достоинством. Когда она говорила о передвижниках или итальянском Возрождении, в комнате наступала тишина, какую редко услышишь в присутствии даже самого авторитетного профессора.
Девочка из мира, которого больше нетДетство её прошло в Петрограде семнадцатого, на разломе эпох. Дом, где росли книги и тихие разговоры об искусстве, рухнул в революцию, но Нина Александровна, кажется, никогда не искала в прошлом убежища. Она впитывала жизнь жадно: старые альбомы репродукций, дореволюционные журналы по искусству, случайно уцелевшие в букинистических развалах. Уже тогда, девочкой с косичками, она умела стоять перед картиной так, будто вела с ней диалог. Никто не учил её этому — просто в ней жило чувство, что каждое полотно — это целый мир, который нужно расшифровать.
Путь длиною в эпохуВойна застала её студенткой, и вместо университетских аудиторий пришли госпитали и эвакуация. Но даже там, в Ташкенте, среди госпитальных запахов и военных сводок, она умудрялась писать рефераты и спорить об эстетике с такими же безумцами, верящими в силу красоты. Потом была Москва, аспирантура, долгие часы в запасниках музеев, где её тонкие пальцы осторожно перелистывали страницы редких монографий. Защита кандидатской в пятьдесят втором прошла почти незаметно — она не любила шума вокруг своего имени.
Главное дело: вглядываясь в вечностьНастоящая известность пришла к ней не сразу и не через громкие звания. Её книга о Врубеле, вышедшая в конце пятидесятых, прозвучала как откровение — она умудрилась написать о трагическом гении так, что читатель чувствовал не холод академического анализа, а пульс живой, измученной души. Дмитриева первой заговорила об искусстве не как о наборе формальных признаков, а как о способе дышать. Её «Краткая история искусств» стала настольной книгой для целого поколения — не потому, что была проста, а потому, что была пронзительно честна.
Она умела объяснять сложное без зауми. Призвание её заключалось не в том, чтобы научить зрителя «правильно» смотреть на картину, а в том, чтобы разбудить в нём собственное зрение. Государственную премию ей присудили уже в новом веке, за несколько недель до смерти, словно время наконец догнало её заслуги.
Человек, который слышал краскиГоворили, что Нина Александровна никогда не повышала голоса. Даже в самых яростных дискуссиях о социалистическом реализме или авангарде она оставалась ровной, чуть ироничной, и от этого её аргументы звучали убийственно. Она не принадлежала ни к одной школе, ни к одной группировке — её школой была сама история искусства. В ней не было ни капли снобизма: она могла часами обсуждать лубок с деревенской бабушкой и при этом чувствовать себя совершенно на своём месте.
Наследие, которое не пылится на полкахСегодня её книги переиздают, цитируют, по ним учатся. Но главное наследие Дмитриевой — это тот самый взгляд, который она подарила тысячам читателей: внимательный, неравнодушный, лишённый предвзятости. Она научила нас видеть не только то, что изображено на холсте, но и то, что осталось за его рамой — трепет руки художника, дрожь света, дыхание эпохи.
Она ушла в конце зимы 2003 года, оставив после себя тишину, в которой до сих пор слышен её тихий, убедительный голос.
Спасибо ей за то, что научила нас не бояться красоты.
