Бурков Василий Герасимович

17 апреля 1901 - 13 декабря 1957

Василий Герасимович Бурков
1901 — 1957

Взгляд из тамбовской степи

В тамбовской деревне, среди ржаных полей и скрипучих колодцев, апрельским утром 1901 года появился на свет мальчик, которому суждено было стать генералом. От него этого никто не ждал — ни отец, пахавший землю, ни мать, чьи руки пахли коровьим молоком. В те годы Россия еще не знала, что она истечет кровью, что будет строить новую жизнь, и что этот паренек станет одним из ее бронзовых щитов. Он рос среди той среды, где хлеб резали ножом на лавке, а не на тарелке, где зимы были такими суровыми, что сосульки висели до самой Пасхи.

Путь из глины в броню

Он ушел в армию мальчишкой, в двадцатые, когда страна была перепахана Гражданской, а на горизонте еще курился дым. Сначала — просто красноармеец, потом — школа, комвзвод, комроты. Я слышал от ветеранов, как он, еще не будучи командиром, сам тащил на себе застрявший в грязи танк, весь в мазуте, с сорванными до крови пальцами. В тридцать девятом он уже командовал танковым полком, и в его глазах читалась та самая упрямая тамбовская жилка — он не терпел суеты и всегда знал, чего хочет. Его судьба — это не лестница, по которой ступают шелковые башмаки. Это гусеничный трак, вгрызающийся в осеннюю грязь.

Главное дело: гореть, но прорываться

Война застала его подполковником. А уже к сорок второму он, сбивая осколки с гимнастерки, принял 9-ю отдельную танковую дивизию. Я помню, как в штабе говорили: «Бурков не ждет приказа — он делает его сам». Его корпус — 10-й танковый — грыз оборону немцев под Орлом, на Курской дуге. Он водил своих «тридцатьчетверок» туда, где, казалось, не пройдет даже игла. Однажды, после контузии, его вынесли из машины — лицо серое, перевязанное бинтами, а он еще хрипел: «Не останавливай, гони вперед». После ранения, когда врачи запретили ему поле, его не списали в тыл — назначили начальником Ленинградской высшей офицерской бронетанковой школы. Он учил молодых лейтенантов тому, что знал лучше всего: как выжить и победить, когда вокруг пекло.

Характер и нрав

О нем ходила легенда, что он мог проспать всего три часа, а потом стоять на полигоне до рассвета, проверяя каждый болт. Он не кричал, не сыпал матом, как другие комкоры. Он говорил тихо, почти на ухо, но его слово вбивалось в память, как гвоздь. Внешне — коренастый, с тяжелой челюстью и руками, которые могли разогнуть трак гусеницы. Но я видел его в минуты затишья: он сидел на ящике из-под патронов, чертил прутиком по земле и вдруг начинал рассказывать о тамбовских садах, о траве по пояс, о том, как пахнет утренняя роса. Он был из тех командиров, которых солдаты любили не за ордена, а за то, что он никогда не прятался за их спины.

🕰 Наследие

Он ушел в пятьдесят седьмом, холодным декабрем. Ему было пятьдесят шесть. На его похоронах в Ленинграде стояли не только генералы, но и те самые мальчишки, которых он учил в школе. Говорят, его сердце сдало — от тех ран, от той контузии, от той войны, что жила в нем до последнего вздоха. Он не дожил до того времени, когда его имя выбьют на граните, но я знаю: когда в танковом полку принимают присягу, старые служаки вспоминают Буркова — того, кто вел дивизию сквозь огонь и грязь, кто мог, не повышая голоса, остановить панику одним взглядом.

Тишина опускается на заснеженный полигон, где когда-то стоял его хриплый голос.
Спасибо ему за то, что он не жалел своих ладоней для нашей земли.