Абрамов Владимир Никитович

1 августа 1920 - 8 декабря 1994

Владимир Никитович Абрамов
1920 — 1994

Он летал над временем

Это был человек, чей голос в переговорном устройстве звучал ровно, без тени волнения, даже когда приборы зашкаливало. В столовой штаба он сидел с краю, никогда не занимал председательское место, и все равно казалось, что центр зала — там, где он. Владимир Никитович Абрамов, которого за глаза называли «Никитыч», обладал редкой способностью: он мог говорить о сложнейших тактических схемах так, что их понимал даже молодой лейтенант, впервые переступивший порог штаба. В его кабинете на стене висела не карта, а фотография разбитого штурмовика — он сам её сделал в сорок первом, когда пришлось сажать машину на нейтральной полосе. Эту плёнку он потом проявлял в солдатской каске.

Сквозь пороховую гарь

Он родился в те годы, когда страна только начинала оправляться от Гражданской. Детство его прошло в небольшом городке, где мальчишки бредили небом: на заборах мелом рисовали самолёты, а в небе над лугом кружил учебный У-2. Владимир был из тех, кто не просто смотрел вверх, а замерял взглядом траекторию. Отец, Никита Абрамов, работал на железной дороге, приносил домой запах угля и смазки. Мать, простая женщина в ситцевом платке, учила сына не бояться высоты: «Лестница — это небо, только по частям». Он запомнил это на всю жизнь. В школу ходил за четыре километра через овраг, и каждый раз, перепрыгивая ручей, представлял, что это взлётная полоса.

Путь, вымотанный в небе

Начало войны застало его курсантом авиационного училища. Тогда, в июне сорок первого, их подняли по тревоге, и на построении комиссар сказал: «Кто не готов умереть за Родину — шаг назад». Никто не шагнул. Абрамов — нет. Он попал в бомбардировочную авиацию, но быстро переучился на штурмовик. Там, за штурвалом Ил-2, он познал, что такое настоящий ад: зенитки, «мессеры», пробитый маслорадиатор. Но он умел возвращаться. Его самолёт однажды приземлили с одним колесом — второе оторвало осколком. Механик потом перекрестился, глядя на пробоины в плоскости. Войну он закончил в Берлине, расписавшись на стене рейхстага не мелом, а угольком от сбитого «Юнкерса».

Штабные карты и высотные манёвры

После войны он не ушёл на покой — он учился. Академия Генерального штаба далась ему тяжело: ночами корпел над картами, днём гонял полки на полигоне. В семьдесят втором, когда ему присвоили звание генерал-полковника, он стоял на взлётке и смотрел, как взлетают МиГи. Кандидатом военных наук стал в зрелом возрасте, защитив работу по тактике применения штурмовой авиации в условиях радиоэлектронного подавления. На защите все удивились, как он, практик, смог так точно описать теорию. А он просто вспомнил, как в сорок третьем его «Ил» накрыли помехами, и он вывел машину по солнцу, на глаз.

Характер, закалённый лётной кожей

Никитыч не терпел суеты. В любой ситуации он говорил тихо, и это было страшнее крика. Подчинённые знали: если он снял фуражку и положил её на стол — разговор серьёзный. Но при этом он помнил имена всех механиков своего первого полка. Когда в семидесятых в часть пришёл молодой капитан с модными усиками, Абрамов велел их сбрить: «Лётчик должен быть гладким, чтобы ветер не мешал». Улыбка у него была редкая, но, когда появлялась, освещала всё лицо. Он не любил говорить о войне. Но однажды, на девятом мая, после третьей рюмки, рассказал, как вытащил из горящего самолёта стрелка, у которого горел комбинезон. И замолчал на полчаса.

Наследие, оставленное в эфире

Он ушёл в девяносто четвёртом, в декабре, когда первый снег лёг на взлётную полосу гарнизона. Провожали его всем авиагарнизоном. Самолёты не взлетали в тот день — в знак скорби. Остались его статьи в «Военной мысли», схемы и карты, которые до сих пор изучают курсанты. И главное — его ученики. Десятки полковников и генералов, которые начинали с его лейтенантских сборов. Он не оставил мемуаров. Сказал: «Моё небо — моя летопись».

Ты ушёл в облака, где нет ветра.
Спасибо за то, что научил нас держать штурвал даже сквозь дым.